Однако горели они плохо: торцы были старые, уложенные еще до революции, насквозь пропитанные влагой и каким-то составом против гниения. И чтобы разжечь их, надобны были сухие щепки. Дело прошлое, теперь уже можно сознаться, что к концу нашего проживания мебели в барской квартире значительно поубавилось. И все-таки даже и после этих разбойничьих налетов тепла в наших печурках едва хватало на то, чтобы сварить немудрящую похлебку и вскипятить чайник, но согреть комнату было невозможно. И дружок мой, Серега Кадесников, спать ложился в том же наряде, в каком выходил на улицу, — в пальто, в валенках, а шапку-ушанку старательно завязывал под подбородком.
Кроме всего прочего, было в нашем общежитии и довольно-таки грязновато: в кухне и туалете вода в водопроводе замерзла в первые же морозные дни. Так что туалетную комнату пришлось нам учредить между барок на льду реки Фонтанки, благо до нее был всего один квартал…
И как ни занятна была сложная жизнь большого города, как ни радовались мы, что из глухого угла перебрались в Петроград, а все же месяцев через пять стал нам видеться во сне милый наш Нолинск, и потянуло нас домой, к теплу. Хоть ненадолго!
А тут как раз подоспели зимние каникулы. Мы с Серегой вмиг собрались. Получили студенческие бесплатные билеты на железную дорогу. На все деньги, что заработали, разгружая вагоны с какими-то строительными материалами, купили на рынке по четыре кило соли: в Нолинске ее была нехватка. Влезли в теплушку товаро-пассажирского поезда, забрались на нары и покатили…
Покатили через пустые белые поля, через леса, наряженные в тяжелые снежные шубы. Сердитый мороз гулял в тот год по нашей земле. И, когда просыпались на нарах, всякий раз приходилось отдирать свои полушубки, примерзшие к стенам вагона.
Ехали мы не спеша, останавливались не только на каждой станции, но и на самых глухих полустанках, где из вокзалов выскакивали люди, окутанные холодными облаками пара, бежали к нашему поезду и принимались отчаянно колотить в двери теплушек, упрашивая пустить их доехать хоть до ближайшего города.
Только через пять суток заскрипел наш поезд тормозами и застучал буферами на станции Вятка. Забрав свои мешки, выпрыгнули мы с Серегой на перрон.
— Вот и дома!
Вроде бы и так, а все еще в дороге.
Остались последние полтораста километров. По сравнению с тем, что проехали от Петрограда, — пустяк, а как его одолеть? Нанять лошадей — денег нет! Идти пешком… В рождественские морозы?.. Что тут придумать? С кем посоветоваться? По платформе бегали пассажиры с чайниками. Никто не обращал на нас внимания, только сурово глядела с плаката худая женщина и спрашивала: «Чем ты помог голодающим Поволжья?»
Мы не могли помочь: у нас ничего не было, кроме узелков с солью.
— А может, за соль повезут?..
Мы вышли на привокзальную площадь — пусто. Ни одной подводы. Где их искать, ямщиков или попутчиков?.. А может, не теряя времени, двинуться своим ходом? Может, по дороге кто подсадит? А нет, так поднатужимся и за пару дней отшагаем дорогу. Груз-то невелик — по маленькому заплечному мешку у каждого.
И, чтобы не колебаться в решении, тут же и зашагали через город. Выбрались на Нолинский тракт и пошли отмеривать версту за верстой.
День был солнечный, морозный, но безветренный. Идти было и легко и приятно — ведь с каждым шагом все ближе и ближе к дому, к родным, к теплу, ко всему, что дорого и мило. На поворотах и изгибах тракта, незаметно друг от друга, оборачивались назад поглядеть, далеко ли ушли от города. Но он отставал медленно и словно нехотя. Долго видели мы дома, стоявшие на горе, и столбики дыма, высоко поднимавшиеся в морозном воздухе. А снег тоненько пел под ногами, и мы шли, как под музыку.
Попутные подводы нас не обгоняли, встречные попадались редко. Вдалеке от дороги и справа и слева стояли синие леса. А тракт тянулся через широкое белое-белое поле, которое поблескивало на солнце, да кое-где расцвечивалось ярко-голубыми тенями от сугробов. Было тихо и одиноко в белом мире. Только изредка ворона бесшумно срывалась с придорожной березы и перелетала на другую сторону тракта, остерегаясь людей. А мы шли себе и шли.
Наконец Вятка пропала из виду. Солнце зацепилось краем за потемневший лес. А мороз стал покрепче. И тогда, в первой же деревне, попросились мы в избу отогреться и передохнуть. Поели, что было с собою, покурили и отправились дальше.
Зимою темнеет быстро — вышли мы на дорогу, а уже звезды мигают на небе. Еще холоднее стало и еще пустыннее. А свет — только что от звезд да от снега. Хотя вскоре то ли глаза попривыкли, то ли луна взошла за лесом, но стала видна и дорога, и толстые, корявые стволы старых берез, что, как часовые, стояли вдоль тракта, охраняя его от метелей.
