Характеры их раскрывались перед нами все полнее и глубже. И пришел день, когда мы поняли, что обделили Максима — не дали ему песню. Были у него лиричность, жизнелюбие, юмор, а песни не хватало. Песни, которая помогла бы ему жить, в которой выливалось его настроение, в которой задумывался бы он над своей судьбою. У Максима должна была быть песня или песни не для слушателей, а для самого себя, в которых отражалось бы его отношение к жизни.
Мы поняли, что без песни образ Максима недостаточно ясно обрисован. Он был суше и сдержаннее, чем хотелось бы нам. Он был серьезнее, чем нужно было для картины. Мы испугались, как бы не стал он походить на назойливого пропагандиста, вместо того чтобы быть человеком, который убеждает людей примером собственной биографии. Мы подумали, что с песней в Максиме яснее прозвучит его русская натура, ее широта, открытость, обаяние.
— Этим надо заняться сейчас же! — сказали режиссеры.
И тут же начались поиски подходящей песни для Максима. Где мы ее искали? И в своей памяти и в памяти родных и друзей. В сборниках русских песен и романсов. В библиотеке Академии наук пересмотрели мы целый шкаф песенников. Яркие литографированные обложки лубочных изданий заманчиво предлагали нам сообщить тексты «самых популярных и любимых», старинных и современных образцов поэтического творчества. Но, увы! Ни один из них не был по душе Максиму…
Вдруг как-то на репетиции появились среди нас незнакомые товарищи с большими черными футлярами в руках.
— Кто это?
— Баянисты из пивных и ресторанов, — ответил ассистент режиссера.
— А зачем?
— Пусть поиграют свой репертуар, может быть, у них найдем песню для Максима…
Нет, и у этих знатоков городского фольклора не отыскали мы ее. А явилась она к нам сама, нечаянно. Как-то на репетиции один из режиссеров сказал мне:
— Сейчас, в этой сцене, запойте хоть что-нибудь, что придет на ум. Посмотрим, как этот эпизод пройдет с песней…
Я безнадежно пожал плечами, хотел что-то ответить, но тут ассистент режиссера громко окликнул меня и моих партнеров:
— Смотрите, вот эта корзина для бумаги — это будет помойная яма во дворе вашего дома. Эти два стула — крыша сарая, на которую выскочит Максим. А Дема и Андрей выйдут из этой маленькой комнаты — как будто бы придут с улицы.
— Начали! — скомандовал режиссер.
Мои друзья вышли из указанной двери, я спрыгнул со стульев, мы сыграли сцену нашей встречи, потом положили руки на плечи друг другу и двинулись вдоль стены репетиционной комнаты, как бы по дороге на работу, на свой завод.
На первом же шагу Дема пихнул меня кулаком в бок: «Запевай!» И от неожиданности я заголосил, даже сам как следует не понимая, слова какой-то песенки, слышанной мною не раз, но уже давным-давно позабытой.
— Как, как? — разом вскрикнули оба режиссера. — Вы что, не можете погромче?.. И слова… Что там за слова такие?..
— Ну, вы же сами сказали — пой, что в голову придет… Случайно припомнилась эта… Отец когда-то напевал… Сейчас что-нибудь другое соображу.
— Не надо соображать другое! Зачем другое?.. Эту, эту давайте! Что ж вы скрывали ее? Именно эту и пел Максим! Как там у вас?.. Крутится, вертится… Что вертится-то? Шар или шарф?..
Так и появилась у Максима песня, с которой не расставался он во всей трилогии, песня, по которой узнают и вспоминают его многие зрители.
Максим и его товарищи росли и формировались на репетициях, но все же окончательно сложились их образы на самих съемках. Репетируя, мы искали, шлифовали отдельные черты характеров наших героев. Работали увлеченно и старательно и все-таки где-то в глубине души помнили — это ведь только пробы, их можно изменить, можно переделать каждую деталь поведения твоего персонажа. Можно и всю сцену сыграть по-иному, и то, что не удалось тебе сегодня, может получиться завтра.
На съемках же актер работает в другом состоянии духа. Здесь появляется у него чувство особой ответственности за свой труд. Стоя перед киноаппаратом, он адресуется уже не к своим товарищам-актерам и режиссеру. Там, в глубине объектива, затаились теперь глаза его будущих зрителей. Актерское мастерство в том и состоит, что, постоянно помня о том, кому ты адресуешь свое творчество, в то же время чувствовать себя так, как будто ты находишься только в обществе своих партнеров. Киноаппарат должен не связывать и не пугать актера, а возбуждать и воодушевлять его искусство. На съемках актер находит новые, дополнительные краски поведения своего героя. Здесь еще глубже открывается ему внутренний мир изображаемого им человека. Но здесь же постигают его и неудачи, следом за радостями творчества приходят и огорчения от ошибок и от бессилия сделать то, что ты задумал.
В «Юности Максима» был эпизод, который мы снимали семь раз. Нет, не семь дублей, а семь вариантов! Это сцена в комнате у Наташи, куда Максим прибегает с вестью о разгоне подпольного собрания и аресте Петербургского комитета партии.
