Ему и его аппаратуре потребовалось отдельное закрытое помещение рядом со съемочной площадкой. Для него арендовали просторный сарай, а место съемок соответственно пришлось перенести поближе к резиденции Михаила Николаевича. Под его командованием находился целый взвод помощников, которые повсюду следовали за своим шефом или же делили с ним уединение, запираясь в сарае для каких-то таинственных процедур. У него, единственного изо всей группы, была автомашина, на которой он возил на съемку особо деликатные детали аппарата.
Впрочем, и в рабочие часы машина с кем-нибудь из его сотрудников то и дело носилась в город для закупок материалов, потребных его коллективу в больших количествах и в свежем виде. По возвращении машины Михаил Николаевич объявлял перерыв, и вся команда звуковиков закрывалась в сарае и занималась там какими-то особо важными работами.
Частенько их уединение затягивалось, и тогда режиссеры, директор фильма или оператор подходили к сараю и в дверную щелку пытались выяснить, долго ли еще будет продолжаться перерыв:
— Ведь солнце-то уходит!..
Тогда гремела задвижка, распахивалась дверь, появлялся встрепанный Михаил Николаевич и громко и недовольно объявлял:
— Волосок!.. Волосок оборвался!..
И тогда мы все замирали, понимая, что это стихийное бедствие, с которым обыкновенные люди бороться не могут.
На робкий вопрос, когда «волосок» станет на место, слышалось презрительное фырканье и, пожимая плечами, звукооператор удаляется в свою обитель.
Волосок действительно в аппарате существовал, и менять его было делом кропотливым, но уж не таким затяжным, как у нашей бригады. Во всяком случае из-за медлительности и беззаботности звуковиков летнюю натуру отснять мы не успели: солнечная погода уже закончилась. Приходилось переносить съемки на следующее лето. Стало быть, выпуск картины задерживался теперь на целый год.
И мы вернулись в Ленинград. У нашей группы начался простой, а Михаила Николаевича перебросили на другую картину. Тут же объявились какие-то претензии к сценарию, и, в общем, картину положили на полку. Впрочем, у Тарханова, Гарина, Каюкова и у меня расставание с «Ленфильмом» было недолгим: ранней весною наши режиссеры стали готовиться к съемке нового фильма и пригласили нас работать с ними.
Картина должна была называться «Юность большевика». Пересказывать ее содержание не стоит, так как оно незначительно отличалось от второй ее редакции, вышедшей на экраны под названием «Юность Максима». А вот характеры действующих лиц и исполнителей изменились во многом. В первом варианте картины Максима играл Гарин, Наташу — Кузьмина, Соболевский, Каюков, Чирков изображали приятелей героя, а Кибардина веселую мещаночку, с которой парни знакомились в кино.
Уже несколько недель шли съемки, как вдруг фильмом заинтересовались в ЦК комсомола. Косарев, который был тогда комсомольским вожаком, устроил у себя обсуждение отснятых эпизодов. В конце беседы кинематографисты поняли, что ЦК комсомола считает очень нужным создание этого фильма, но думает, что следовало бы делать картину о рядовом рабочем парне, ничем не выделяющемся из среды своих товарищей, чтобы его путь в большевики был бы типичным для рабочего человека, обусловленным и жизнью, и трудом, и средой, в которой он вырос.
Гарин — актер с очень яркой индивидуальностью, а надобен исполнитель, ближе стоящий к человеку обычному, среднему.
Вернувшись в Ленинград, режиссеры вызвали меня в свой кабинет, закрыли дверь, усадили на диван, внимательно оглядели, помолчали, переглянулись. Затем Трауберг взял со стола тетрадку, переплетенную в коричневый картон, вложил ее мне в руки, и тогда оба со вздохом сказали: «Прочтите…»
— Что такое? — спросил я.
— Прочтите, — повторили режиссеры.
Я развернул тетрадь. На заглавном листе было напечатано: «Козинцев и Трауберг. «Юность Максима». Ленфильм».
Я взглянул на Григория Михайловича и Леонида Захаровича:
— Я читал. Сценарий у меня есть.
— Нет, — сказал Козинцев, — это не тот… это переделанный. А потом… вы читайте так, как если бы вы играли центральную роль…
— Зачем?.. Ведь Эраст Павлович…
— Эраст Павлович занят другими делами… Мы предлагаем вам играть Максима.
— О!.. — только и смог выговорить я.
Студийная машина отвезла меня домой. Не дожидаясь лифта, взбежал я по лестнице на четвертый этаж. Кинул около вешалки плащ и кепку, влетел в свою комнату, положил на стол папку, раскрыл и несколько раз подряд перечел заголовок: «Юность Максима».
Перевернул страницу и задумался, прежде чем начать чтение. Припомнилась первая роль в кино, когда удрал с просмотра, увидев впервые себя на экране, — так это было плохо. Припомнились и три эпизода из фильмов, в которых привелось участвовать. Пришли на память давние мечты сняться в большой роли, чтобы проверить, наконец, свои актерские данные, взволновать зрителей судьбою своего героя и передать им думы и чувства, что тревожат его сердце…
