Сёмка замер, с состраданием рассматривая парня. Широкие когда-то плечи выпирали острыми холмиками костей, обтянутых кожей в струпьях. Пальцы на руках — тонкие и грязные. И сам он, весь перепачканный жиром, и каким-то маслом, словно весенняя вобла, чуть ли не светился насквозь. Длинный светлый волос падал грязными патлами на лоб. Рядом с надеждой заглядывал в глаза Сёмке ещё один парень, как две капли похожий на первого.
— Идти сможешь? — из-за спины подал голос Муратко.
Парни дружно закивали:
— Идти смогём, если железо собьёте. — Они слегка приподняли ноги.
На стёртых до крови щиколотках звякнуло.
— Вот уроды. А рядом с тобой кто?
— Это брательник мой, сродный.
— А меня, дяденька? — Сёмку тронул за руку длинный, изможденный невольник. Из-за высохших кровавых корок на скулах и переносице нельзя было определить, сколько ему лет, двадцать или сорок. — Я из белгородских казаков, Космятой меня кличут.
— С лицом что?
— Это его десятник невзлюбил, — пояснил один из близнецов. — Говорил, будто смотрит дерзко.
— И что делал? — заинтересовался Муратко.
— А каждый раз, как проходил, по щекам шалыгой[24] хлестал.
Космята не отводил блестящих глаз от казаков:
— Ничё, вон он там зараз валяется. А я жив.
— И я жив. — Сосед Космяты, тонкий белокурый паренёк со впалыми щеками, вытер крупные слёзы, оставляющие светлые полоски на грязном лице. — Теперича уже не помрём.
— А тебя как кличут? — Сёмка вопросительно задрал подбородок.
— Дароня Толмач. Из валуйских мужиков я. А это Серафим-ка, из запорожцев.
С огромными глазами, худющий, вытянутый жердиной парень сглотнул, не имея сил сказать.
— Ныне слободны вы, — повысил голос Загоруй, — и казаки, и мужики. Воля! Потерпите малось, зараз коваль наш придёт, усех от цепей ослободим. — Они шагнули дальше.
Вдруг хриплый радостный голос окликнул казаков:
— Муратко! Миленький! — Высохший — в гроб краше кладут — невольник тянул к ним руки.
Казаки, не узнавая, всмотрелись в гребца.
— То же я, Путало Малков, из Раздор.
Казаки ещё пригляделись. Сёмка разглядел сквозь полосы грязи сережки с тонкими палочками — висюльками, пометившие обе мочки казака. Невольник улыбался, и только по этой улыбке, когда-то доброй и светлой, да серёжкам казаки почти одновременно признали давно пропавшего донца.
— Путало Миленький, ты ли это? — Муратко крепко пожал протянутую ладонь.
— Черти тебя сюда загнали. — Сёмка хлопнул его по плечу. — И здесь верховые[25], никуда от вас не деться.
— Сам ты… сюсюкалка… — Путало хотел ещё что-то добавить, но внезапно лицо его сморщилось, и Малков выгнул плечо, удерживая стон. В этот момент он чуть пригнулся, и казаки узрели его спину — излохмаченную засохшей, уже загноившейся местами кожей, торчащей в разные стороны.
— Чего они с тобой делали?
С трудом проглотив ком боли, выговорил:
— Так бегать же от мамайцев пытался, вот и угостили… миленькие мои…
— Ну, потерпи, братишка, скоро мы тебя вызволим.
— А нас? — Один из братьев-близнецов облизнул запекшиеся губы.
— И вас. Всех!
Невольники заулыбались, переглядываясь… Кто-то выдохнул громко:
— Обернулась татарской сволоте наша кровь…
Немного позже, уже в горячей темноте, низенький, но шустрый станичный атаман Абакум Софронов и войсковой подьячий Федор Порошин — среднего роста с широкой густой бородой, одетый в красный янычарский кафтан, давали последние напутствия конному Беляю Лукьянову, слушавшему нетерпеливо, чуть склонившему голову. На плече Беляя — ружьё, за спиной — котомка. Позади него приплясывали от нетерпения кони ещё шести станичников в походных серых зипунах. У каждого за плечами помимо лука или мушкета также топорщилась ещё и приличных размеров котомка.
— Как выедите из города, вдоль рва пробирайтесь, там татары ещё не встали, а как минуете их, скоком на рощу выходите — дороги, скорее всего, закрыты их дозорами. Дальше только диколесьем можно… — Абакум придерживал лошадь посланца за узды.
— Уж постарайтесь, братцы. — Федор от волнения даже шапку снял — потные светлые волосы слепились в сосульки. — От вас наша судьба, может, зависит. Сообщите царю-батюшке о турском войске, может, и пришлет подмогу…
Беляй, натянув повод, придержал вдруг шагнувшую кобылу:
— Да знаю я, чего уж. Неужто не понимаем?
— Ну, тогда с Богом, казаки!
Абакум и Федор дружно подняли руки, два креста упали на спины донцов, тронувших коней немного нервно. Посланцы не обернулись. Поторапливались — с каждым мгновением шансов на то, чтобы проскочить мимо татар незамеченными, становилось все меньше.
Когда станица выехала за ворота, тут же захлопнувшиеся, атаман и подьячий, не сговариваясь, рванули на дозорную башню. Запыхавшись, они оттеснили казаков, наблюдавших за передвижением отряда, и сами выставили головы в бойницы.
