Я выпрямился и пошел дальше по коридору. Но теперь я смотрел не под ноги и не на двери. Я водил взглядом по стенам, по потолку, ища взглядом те самые темные, безжизненные трещины, спрятанные в мерцающем узоре.
Охота началась. И я был уже не дичью, а охотником.
Глава 11. Шепот Плетущего
Охота за трещинами превратила продвижение по Архиву из бесцельного блуждания в напряженное, выматывающее расследование. Я шел медленно, вглядываясь в пульсирующую ткань стен, выискивая те самые темные, безжизненные швы лжи. Эхо и Страж, объединенные общей целью, работали как сканеры: Эхо отмечало малейшие аномалии и диссонансы, Страж выстраивал их в логические цепочки, пытаясь вычислить алгоритм вмешательства.
— Вон там, — мысленно указало Эхо на участок, где яркие нити памяти внезапно тускнели и сплетались в слишком уж правильный, неестественный узор. — Паттерн повторяется. Как будто кто-то штампует одно и то же воспоминание, чтобы залатать дыру.
— Согласен, — нехотя подтвердил Страж. — Слишком идеально, чтобы быть правдой. Подход... методичный. Почти одержимый.
Я приблизил руку, готовясь ощутить знакомую вибрацию фальши. Но в этот раз из стены навстречу моим пальцам потянулась тонкая, бледная дымка. Она сформировалась в неясный силуэт, и из нее прозвучал голос. Тихий, вкрадчивый, полный искусственной теплоты.
— Не стоит, — прошептал он. — Некоторые правды... слишком остры для незащищенных рук. Они режутся. Кровоточат. Зачем тебе это? Посмотри, какая уютная ложь у меня для тебя готовна.
Воздух передо мной задрожал, и возник образ. Я — не в Архиве. Я в уютной комнате, камин потрескивает, за окном идет снег. Рядом со мной сидит женщина — ее черты размыты, но от нее веет таким знакомым, таким глубоким чувством покоя и принадлежности, что сердце сжалось от тоски. Я знаю ее. Люблю ее.
— Видишь? — прошептал голос, и его шёпот обволакивал разум, как теплая патока. — Ты счастлив. Ты дома. Ты жив. Все в порядке. Не нужно ковыряться в старых ранах. Не нужно слушать этих... сумасшедших голосов в своей голове. Останься здесь. С ней.
Иллюзия была идеальной. Она била точно в цель — по моей самой глубокой, самой потанной жажде покоя, любви, нормальности.
— О, боже, — прошептало Эхо, и в его голосе впервые зазвучала не ирония, а настоящая, детская жажда. — Она... она настоящая? Мы можем остаться?
— Ловушка! — закричал Страж, но его голос дрогнул. Даже его вечный страх затрепетал перед призраком этого невозможного счастья. — Это... это невыносимо сладко! Это яд!
Я чувствовал, как моя воля тает, как ноги сами несут меня к этому призрачному камину, к этой женщине без лица. Это было так легко. Просто сдаться. Принять красивую ложь.
Но я уже видел трещины. Я знал их вкус.
Я заставил себя остановиться. Сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль, реальная и острая, пронзила сладкий дурман.
— Нет, — выдохнул я. Голос сорвался. — Ты... Плетущий. Тот, кто вшивает эти латки. Тот, кто прячет правду под ковер из красивых картинок.
Силуэт дымки дрогнул. Иллюзия камина поплыла, на мгновение обнажив за собой холодную, пустую стену Архива.
— Я — милосердие, — прозвучал голос, и в нем исчезла теплота, осталась лишь холодная сталь. — Я избавляю таких, как ты, от боли. Давление правдой — варварский метод. Я даю утешение. Забвение. Почему ты сопротивляешься?
— Потому что это неправда! — крикнул я, и теперь мой голос окреп. — Это трусость!
— Правда сломала тебя однажды, — парировал Плетущий. Его дымчатая форма сгустилась, стала четче. Я смог разглядеть худое, вытянутое лицо с слишком большими, печальными глазами. — Она привела тебя сюда. Я предлагаю тебе выздоровление. Шанс начать с чистого листа. Без этого груза вины, страха, предательства.
Он сделал жест — и стены вокруг нас ожили. В них вспыхнули не грубые, искаженные трещины, а идеальные, прекрасные сцены. Я, принимающий награду. Я, прощающийся с умирающей бабушкой в умиротворенной обстановке. Я и Марк, смеющиеся над какой-то шуткой, лучшие друзья.
— Я могу сделать это твоей реальностью, — убеждал шепот. — Стоит лишь позволить. Стоит лишь забыть. Я аккуратно удалю все острые осколки и заменю их... нужной, гладкой историей. С историей, где ты — герой. Или, на худой конец, просто несчастная жертва. Но не... не это.
В его голосе прозвучало отвращение. К моей настоящей, грязной, противоречивой жизни.
И в этот момент я все понял.
— Ты не милосерден, — сказал я тихо. — Ты — чистюля. Ты ненавидишь беспорядок. Ненавидишь боль, страх, слабость. Ты не спасаешь нас от страданий. Ты спасаешь сам Архив от нашего уродства. Ты вычищаешь его, как дворник выметает мусор.
Печальные глаза Плетущего сузились. Его дымчатая форма заколебалась, стала угрожающей.
— Беспорядок — это хаос. Хаос разрушает систему. Я поддерживаю порядок. А ты... ты сорная трава, проросшая сквозь плиты. И я выполняю свою функцию.