Но теперь я видел «почему» он был таким. Это была золотая середина. Равновесие. Баланс между безумной креативностью хаоса и железной дисциплиной порядка. В нем не было ни безопасной скуки, ни смертельной авантюры. В нем был… «путь».
— Центральный, — сказал я вслух.
— Это ошибка! — взъярился Страж. — Он ведет в никуда! В его паттернах нет энергии, нет цели!
— Да, скучища смертная! — поддержало его, к моему удивлению, Эхо. — Там даже споткнуться не обо что! Ноль перспектив!
Но я уже понимал. Они не видели того, что видел я. Они видели крайности. Страж — идеальный порядок. Эхо — идеальный хаос. Они не могли воспринять саму суть пути — движение, лишенное их крайностей.
— Мы идем центральным, — сказал я, и в голосе не было места для споров.
Я сделал шаг. И тут же почувствовал сопротивление. Не стен, а самого пространства. Коридор не хотел меня пускать. Он был нейтральной территорией, буферной зоной, и мое вторжение нарушало его хрупкий баланс.
— Назад! — закричал Страж. — Давление нарастает! Мы будем раздавлены!
— Ой, смотрите, как искрится! — вопило Эхо. — Кажется, он сейчас взорвется! Как круто!
Я не отступил. Я не стал пробиваться силой. Я сделал то, что должно было прийти мне в голову только в финале, но необходимость родила это знание раньше времени.
Я перестал бороться с ними. Я «пригласил» их.
— Страж, — мысленно сказал я. — Дай мне твое зрение. Дай мне видеть структуру, напряжение, точки давления.
— Эхо, — обратился я ко второму голосу. — Дай мне твою интуицию. Покажи мне возможности, скрытые течения, игру смыслов.
И — о чудо — они послушались. Не сливаясь со мной, не подчиняясь, а «сотрудничая».
Мир взорвался. Я видел все и сразу. Я видел математически точную карту напряжений в стенах центрального коридора (зрение Стража) и одновременно — причудливый танец энергии, который указывал на скрытые проходы, невидимые глазу (зрение Эхо). Я видел, куда можно ступить, чтобы не быть раздавленным, и как повернуть голову, чтобы увидеть дверь, которой не должно было быть.
Это было невыносимо. Голову разрывало от переизбытка информации, от противоречивых сигналов. Это было как пытаться одновременно читать сложнейшее техническое руководство и поэзию сюрреалистов.
— Я не могу! — застонал я, чувствуя, как сознание закипает.
— Фильтруй! — просипел Страж, и в его голосе было нечто новое — азарт исследователя. — Бери мои данные за основу! Его — за корректирующий фактор!
— Да! — завопило Эхо. — Я — ветер, что шепчет, куда повернуть! Он — карта, которая не дает заблудиться!
Я вдохнул. Выдохнул. И попробовал. Я взял жесткий, неумолимый каркас видения Стража и начал накладывать на него подвижные, изменчивые узоры видения Эхо. Это было похоже на создание голограммы — точной, но живой.
И коридор… сдался. Он принял меня. Давление спало. Стены расступились, открывая не новый проход, а… понимание.
Я не нашел короткой дороги к Истокам. Я нашел «метод».
Я стоял, тяжело дыша, на том же месте. Но мир вокруг был иным. Более объемным. Более сложным. Более настоящим.
— Так вот как это работает, — прошептал Страж с непривычным уважением.
— Это было офигенно! — выдохнуло Эхо. — Давай еще!
Я не мог пока долго удерживать это состояние. Триединый взгляд. Видение системы через призму ее противоположностей. Это был не синтез, а синергия. Не слияние, а сотрудничество.
Я сделал шаг по центральному коридору. Он вел не к Истокам. Он вел вглубь себя. К пониманию, что самый сложный лабиринт — не Архив, а собственное сознание. И что ключ к нему — не в том, чтобы заставить один голос заткнуть другой, а в том, чтобы заставить их говорить в унисон, не теряя их уникальных голосов.
Путь был еще долог. Но теперь у меня был компас.
Глава 13. Цена изоляции
Триединый взгляд был подобен новому органу чувств — мощному, но хрупкому и невероятно затратному. Я мог удерживать его лишь короткими всплесками, и каждый раз после этого чувствовал себя выжатым, как лимон. Но он вел меня. Не по прямым коридорам к Истокам, а по запутанным тропам, минуя самые опасные зоны Архива, те, что Страж метко окрестил «эмоциональными болотами» — места, где боль и ложь сплелись в такие густые заросли, что выбраться из них было почти невозможно.
Именно на границе одного такого «болота» я наткнулся на очередную трещину. Но на этот раз она была иной. Не грубым шрамом, оставленным Плетущим, а чем-то более старым, более… органичным. Она пульсировала тусклым светом, словно жила своей собственной, замедленной жизнью.
— Осторожно, — предупредил Страж, но уже без прежней паники. С большим уважением. — Это не внешнее вмешательство. Это… внутренний рубец. Шрам, который остался после того, как что-то было вырвано с корнем.
— Вырвано? — оживилось Эхо. — Или отрезано? Может, мы сами что-то от себя отрезали? О, это звучит больно и интересно!
Я прикоснулся к трещине, настроив свой новый «орган чувств». Я не искал диссонанс лжи. Я искал… пустоту.