Я был не узником. Я был заключенным, охраняющим свое же чудовище. И мой единственный шанс на искупление заключался не в том, чтобы сбежать. А в том, чтобы наконец-то посмотреть в глаза тому, что я создал. И найти способ уничтожить это. Даже если это уничтожит меня.
Путь к Истокам теперь вел не к ответам. Он вел к эпицентру катастрофы. К тому самому «шуму», что когда-то был Марком, а теперь был чем-то иным. И моим собственным отражением.
Я поднял голову. Страх сменился странным, леденящим спокойствием. Я знал, что мне делать.
— Пошли, — сказал я своим голосам. — Нам есть, за что извиняться.
Глава 15. Не приговор, а миссия
Тяжесть вины могла сломать, могла парализовать. Я чувствовал, как ее свинцовые клещи сжимают волю. Я был архитектором собственной тюрьмы и тюремщиком собственного монстра. Любой другой вывод вел в безумие.
Эхо и Страж молчали. Что они могли сказать? Их создатель, тот, чьи страхи и импульсы они олицетворяли, оказался не трагическим героем, а слепым и arrogant разрушителем. Даже Эхо не находилось для этого едкого комментария.
Я сидел на холодном полу коридора, вглядываясь в пульсирующую стену, но уже не искал в ней трещин. Я видел в ее мерцании отражение того самого «шума» — дикого, голодного сознания, которое я выпустил на волю и которое теперь было заперто здесь со мной. И частью меня.
Именно это осознание — что это не нечто внешнее, а порождение моего же разума, моей жажды прорыва любой ценой — и стало ключом. Если я его создал, я могу его и понять. Если я могу его понять, возможно, я могу… и уничтожить. Или изменить.
Мысль была настолько еретической, что Страж тут же подал голос, но не для возражения, а с ледяным, аналитическим интересом:
— Гипотеза: связь «источник-порождение» не является односторонней. Если наше сознание породило этого монстра, то между нами должна сохраняться обратная связь. Возможно, не осознаваемая нами.
— Ты хочешь сказать, что мы можем с ним поболтать? — вяло поинтересовалось Эхо, все еще находясь под впечатлением от масштаба нашего провала.
— Я хочу сказать, что мы, возможно, являемся не только его тюрьмой, но и якорем. Единственным каналом, связывающим его с… реальностью. С тем, что от нее осталось.
Это меняло все. Я был не просто заключенным. Я был щитом, стоящим между этим монстром и внешним миром. Моя вечная самобичевание, мое расследование — это не просто наказание. Это был ритуал содержания в клетке. Пока я помнил свою вину, пока я был сосредоточен на себе, у монстра не было энергии, чтобы рваться наружу. Он питался моим чувством вины, моим страхом, моим эгоизмом.
Но что, если сменить фокус? Что, если вместо того, чтобы подпитывать его своей болью, попытаться… лишить его этой пищи? Не забыть вину. Принять ее. И затем — перенаправить энергию.
Не «я виноват, я должен страдать».
А «я виноват, я должен исправить».
Разница была колоссальной. Первое — пассивно и вечно. Второе — требует действия.
Я поднялся с пола. Ноги немного подкашивались, но воля, незнакомая, новая, была тверже стали.
— Он прав, — сказал я, обращаясь к обоим голосам. — Мы ищем Истоки не для того, чтобы узнать, как мы сюда попали. Мы ищем Истоки, потому что это — эпицентр. Место, где мы его выпустили. И единственное место, где мы можем попытаться его загнать обратно. Или… —
Я запнулся, едва осмеливаясь выговорить безумную мысчь.
— Или понять, чего он хочет. Потому что если он — часть меня, то его голод… это искаженная *моя* потребность. Та, что я когда-то проигнорировал, заглушив ее высокомерием и страхом.
— Понять его? — со скепсисом протянуло Эхо. — Он же, судя по всему, просто клубень голого хаоса и аппетита.
— Хаос — это неструктурированная информация, — парировал Страж, и в его голосе снова зазвучали нотки его старого «инженерного» режима. — Аппетит — это потребность в энергии. Если мы сможем структурировать первое и перенаправить второе…
— …мы сможем не уничтожить его, а преобразить, — закончил я. — Не запечатать проблему, а решить ее.
Это была уже не месть. Не наказание. Это была… миссия. Исправление собственной ошибки. Не из страха перед карой, а из ответственности за содеянное.
Я посмотрел на стену. На пульсирующие узоры. И впервые не увидел в них ловушку. Я увидел систему. Искалеченную, поврежденную, но систему. И я был ее частью. Не лишней, а критически важной частью.
— Он показывает нам слабости не для того, чтобы мы сломались, — проговорил я, осознавая. — Он показывает нам точки приложения силы. Он — не палач. Он — тренажер. Самый жесткий и безжалостный из возможных. Он готовит нас к главному бою.
Я сделал шаг. И затем другой. Направление теперь было очевидным. Мне не нужен был проводник. Мне не нужно было искать трещины. Мне нужно было идти на усиление сигнала. Туда, где боль была самой острой, где воспоминания — самыми яркими и самыми горькими. Туда, где ждало то, что я создал.