Марья ждала – что дальше? Она думала: сейчас появится Яга и всё разъяснится. Но нет. На пороге показалась... Показалось... Неизвестно что. Грязное, серое, в жутких лохмотьях, в которых угадывалась футболка Марьи, пропавшая год назад. На тощей шее у существа болтались стеклянные разноцветные бусы, которых Марья обыскалась. На голове был венок из сухого лаврового листа... «А я-то думала-гадала, куда он делся!» – вскинулась хозяйка квартиры.
Яга тяжело дышала и воинственно держала непонятное нечто за ухо.
– Думал, не поймаю?
– Пусти! – закричало существо неожиданно высоким детским голосом.
Оно попыталось пнуть Ягу то ногой, то коленкой. Яга отодвинулась так, чтобы выкручивать ухо на вытянутой руке:
– Я те полагаюсь!
Непонятное существо закрутилось юлой, вывинтилось-выскочило и забилось в угол на кухне возле окна.
Марья в испуге отпрянула, прижалась к стене.
Яга внимательно всмотрелась в непонятное лохматое нечто:
– Девка, что ли? – разочарованно протянула она. – Дожили. Девка-домовой.
– Ну и что? Подумаешь! – зло отозвалась та. – Чё не нравится?!
Яга сокрушённо вздохнула:
– Ты хоть чья?
– Дедонькина...
Баба Яга тяжело присела к столу. Надкусила кусок пирога. Спросила забившуюся в угол девчонку- домовую:
– Голодная, небось? Есть хочешь?
Та кивнула.
Марья молча пододвинула к столу ещё один стул. Поставила третью чашку с блюдцем. Протянула девчонке-заморышу кусок пирога.
Та начала жевать – чавкая, пуская слюни. Всем своим видом показывала – вкусно!
– Катька я, Афанаськина внучка, – взявшись за третий кусок капустного пирога, призналась девчонка.
– Энтого я знаю, – довольно сообщила Яга. – Знатный домовой. Зови дедку Афанаську, хоть поздоровкаюсь.
Катька вдруг отложила пирог в сторону и заревела во весь голос:
– Нету дедоньки-и-и! Я таперича одна-а!
– Как так одна? – удивилась Яга. – Да не ной, не разобрать ничего! Говори как есть.
Домовёнок-Катька шмыгнула носом, утёрла сопли ладонью:
– Дядька какой-то на машине приехал... и дедоньку с собой забрал.
Яга нахмурила косматые брови:
– А чего ж ты к другим домовым в ножки не кинулась? Так, мол, и так, выручайте!
Катька снова заревела в три ручья:
– Никого-о нету-у из наши-их... Одна-а я-я оста- ала-ась...
Старуха притянула к себе чумазую Катьку. Обняла.
Бросила на Марью встревоженный взгляд.
– Во-от оно ка-ак, – протянула Яга. – Странные дела у вас тут творятся. В городе.
Ночь Ивана Купала в этом году получилась нехорошая. Редкие костры, что развела молодёжь на берегу, пыхтели горьким тяжёлым дымом, который стелился по низинам, смешиваясь с туманом. Вода в реке была ледяной. Смельчаки, решившиеся на ночное купанье, с разбегу плюхались в воду – и тут же выскакивали на берег, будто кто-то гнал их прочь.
Папоротник попрятался в крапиве. Не то что цветка – листьев не найти. В довершение ко всему, откуда ни возьмись набежали тучи и пролились на землю ледяным дождём – хоть и коротким, но хлёстким, злым.
Мокрое небо после дождя развиднелось до звёзд. И только над музеем продолжала сгущаться мрачная пустота, образуя чёрную слепую дыру. Тартарары, куда, казалось, может провалиться весь город, не только музей.
Парни и девицы не обращали особого внимания на зловещую тучу. Все устали, промокли, загрустили, разбрелись по домам. Костры тлели сырыми головёшками – некому было через них прыгать, некому хороводы водить. И хотя спать в эту ночь разгула нечисти было нехорошо, но... Одно за другим гасли окна в домах. Город погружался во тьму и сон.
Только Директор не спал. Его приметная машина так и стояла около главного входа в музей, что означало: доблестный Иван Додонович всё ещё на посту. Бдит.
Хотя если бы кому-то да кабы пришло в голову поговорить с господином Царским в столь поздний час, в директорском кабинете хозяина никто бы не обнаружил. Над зелёным сукном добротного письменного стола горела лампа, освещая бумаги и стакан в подстаканнике – с остывшим чаем. На вешалке уныло висели шляпа и плащ. Сам же Додоныч в данный момент находился тремя этажами ниже, в темнице. Переминался, как школьник, с ноги на ногу, опасаясь своего собеседника. Тот сидел в кресле странного дизайна с высокой спинкой – наподобие трона. Чахоточно кашлял и выглядел не очень: бледный, тощий, лысый и злой. Вылитый Кощей.
– Чего опять припёрся? Покою от тебя нет! – проскрипел древний старик, что сидел на троне.
Было понятно, что никакого пиетета к Директору-академику-профессору он не испытывает.
– Пришёл сказать... – промямлил Додоныч, утирая испарину со лба. – Она здесь.
– Без тебя знаю... Я её за сто шагов чую.
– Она ищет дивноцвет.
Кощей зло осклабился.
– Пусть ищет... Не найдёт. Извёл я его. На корню.
– Это разумеется, – заспешил словами Иван Додонович, – а коли разыщет всё ж?
– Эх, Додоныч! Не тем тебя в сказке назначили! Не царевич ты, а Иван-дурак, как есть!
Директор музея совсем скис. Второй раз за день его назвали дураком. Он к такому не привык.
– Не умеешь мыслить масштабно! Государственно, – тем временем скрипел Кощей. – Коли она решилась из леса выйти, это что значит?
