— Боже мой! — Изабелла осторожно, боясь нечаянно разбить, взяла в руки стоящий на упаковочном столе справа от входной двери, изящный стеклянный бокал. Высоко под потолком висящая большая бензиновая лампа заливала ярким светом глухое, без окон помещение. — Какая прелесть! — ахнула она, заметив лежащие рядом стопку расписанного фарфора с красивым, тонким растительным орнаментом по краю.
Боже мой, я потрясена, я просто очарована, — повернулась она к расплывшемуся в довольной улыбке, буквально растаявшему от похвалы управляющему. — Такие столовые приборы и посуду, что вы делаете, раньше я могла только видеть, да и то, только на обеде у какого-нибудь князя. И далеко не у всякого.
А тут оно стоит…., - баронесса, замерев возле упаковочного стола, окинула восхищённым взглядом высящиеся перед ней горы стеклянной и фарфоровой посуды и раскрытые ящики со стружкой, ожидающие упаковки. — Боже! — снова ахнула она. — Такого просто не может быть!
Марк Иваныч, какой-то весь замотанный, злой, с не выспавшимися, болезненно красными от хронического недосыпания слезящимися глазами, неожиданно как-то сразу оттаял и подобрел.
Глядя на Машу с Изабеллой, с восторженными, горящими неподдельным восхищением глазами стоящих возле выставленных на стеллажах образцов его продукции, и бережно, осторожно перебирающих предметы готового к упаковке фарфорового сервиза, он наконец-то окончательно отмяк. Теперь перед ними стоял не задерганный, злой Управляющий стекольного завода, а вальяжный Мастер, Мастер с большой буквы, который с расплывшейся на лице блаженной улыбкой, благосклонно кивал на посыпавшиеся буквально как из рога изобилия льстивые поздравления.
С довольным, важным видом Мастера, он буквально всеми фибрами своей истосковавшейся без похвал души Художника впитывал знаки восхищения, и ещё долго водил их по пустынным помещениям художественного цеха завода, показывая всё новые и новые диковины.
Чувствовалось, что его наконец-то отпустило какое-то мучительное внутреннее напряжение, буквально сжигавшее его до того изнутри. Сразу как-то отмякнув, он с блаженной улыбкой тихого, безопасного для окружающих идиота радостно кивал на восхищённые замечания баронессы и ахающей, от восторга, Маши. С донельзя довольной рожей он благосклонно склонил голову, с невероятно самодовольным видом заметив:
— Да, барышни, это настоящий продукт нашего труда. Стоят, ждут своего часа. Не сегодня-завтра, — неожиданно недовольно поморщился он, — отправим на продажу куда-нибудь на дальний Западный берег, в тамошние баронства, или ещё дальше в Западный Торговый Союз.
Интересуются! — гордо заявил он, выпятив свою жирную грудь и неожиданно мрачно заметив. — Можно сказать, даже в очередь стоят, ждут, когда мы сможем выполнить их заявки. А тут…, - как-то сразу сникнув, он безнадёжно махнул рукой. — Этот ваш Сидор совсем работать не даёт. Все наши договорённости нарушил. Мерзавец!
— Что вы там бормочете, уважаемый, — насмешливо повернулась к нему Маша. — Как это он вам, и не даёт работать? Да он же в Приморье? Как же он оттуда вам здесь работать не даёт? Или вы хотите сказать, что наш дорогой Сидор вас и оттуда успел достать?
— А то ты, Маша, его не знаешь! — неожиданно фальцетом взвился Марк, чуть ли не подпрыгнув на том самом месте, где стоял. — Он когда захочет тебя везде достанет!
Неожиданно сорвавшись на фальцет, он с отчётливо различимыми в голосе истерическим нотками закричал:
— Меня сложно достать, но когда человек ничего не понимает в искусстве и требует от вас только одно — "Дай! Дай! Дай!", трудно не сдержаться!
Сударыни, — неожиданно устало и обречённо тихим голосом он продолжил, — вы обе просто чудо. Настоящее чудо! Вы не этот мужлан Сидор, — Марк раздражённо поморщился при одном только упоминании о нём. — Это ему только и знай, что пахать и пахать в три смены. Была бы его воля, так он вообще растянул бы день вдвое и моих мастеров посадил бы ещё в четвёртую смену. Мерзавец! — тихо выругался он сам себе под нос. — Никакого чувства прекрасного.
Но даже в этих нечеловеческих условиях я всё равно делаю всё возможное и невозможное. Я нашёл местных ящеров и нанял их. Они у меня работают в три смены! Я строю новые цеха! Наши плотники от усталости буквально засыпают на своём рабочем месте! Я снял с художественных производств практически всех мастеров, прекратив выпуск дорогой расписной посуды, которую у меня буквально с руками готовы оторвать любые торговцы! Любые! А он только ругается и ругается! Ему, видите ли, мало! Я снял охрану с ворот и посадил их в цех! А он ругается что мало! Вместо благодарности он постоянно ругается, что я мало даю. Только и пишет в каждом письме: "Дай! Дай! Дай!" — снова не сдержавшись, раздражённо рявкнул управляющий. — А у меня люди не железные. Они и так уже в три смены работают.
— А что будет, когда он и у меня охрану заберёт, и как Василию с чугунного завода сунет вместо здоровых парней каких-то своих полуживых калек на излечение? А он именно так и сделает, я знаю. Кто у меня тогда в цеху работать будет? Как я тогда план вытяну?
