Офис блока морских операций должен был вызывать благоговение. Всё это скопище удалых, по их рассказам, штурманов, капитанов украшало прекрасно оснащённый пантеон, как свежезахороненные. Морамои пользовались исключительными привилегиями у генерального, как у выходца из их среды. Он был молод и звёзд с неба не хватал, а приказы руководства корпорации разучивал назубок. Они изображали бригадный подряд по камланию, и это выражалось в бесчисленных совещаниях, где с могильными лицами перераспределялись прожекты, переформулировались одни и те же вопросы. Из того, что могло быть, пускай теоретически, реально выполнено, всё скидывалось на техдирекцию, а морамои только получали зарплату повыше, обставились ноутбуками, вай-фаем и отгородились от всей конторы музыкой вечности – суровой тишиной.
Атмосфера у них бывала загадочно сгущённой до состояния "хоть якорь вешай".
Вызывала ощущение то ли ошейников на растяжке, то ли сами головы казались как гранаты на растяжке, готовые взорваться благородным негодованием: никто вокруг работать не умеет.
У блока морских операций подрастала смена – бухгалтерский блок. Юному дарованию Вене доверили просчитать энергоснабжение флота. Запутавшись в таблице, он понёс своё эго в техдирекцию, по пути забыв нужную строчку и перепутав слова местами. Вся дирекция оторопело мучилась его вопросом минут пятнадцать-шестнадцать, после чего Веня гордо хлопнул дверью и матюгнулся величаво в коридоре проходящему морамою:
– Чего у них ни спроси, ни … не ответят!
*
Ромов любил минуты тишины в отсеке машинного отделения, среди недавно остановленной циркуляции различных жидкостей и газов, замерших в трубах.
Для кого-то это казалось смрадом, а для него чуялось тёплым духом страдного создания, его обоняние обострялось до чрезвычайности, разлагая на составные рецептуру эфемерных паров остывающего двигателя. Сейчас он не дал бы и рваного ваучера за изысканные оттенки робусты или за вкрадчивое придыхание бобов тонка, за едкие отголоски пота с бедра мулатки кубинской крутильщицы сигар, чей табак смаковали губами совладельцы Хозяина по большим сборищам в офисе.
Сохраняя невозмутимый вид, Ромов рассеивался и ронял офисную канцелярию, заслышав очередной новаторский приказ об отправке буксира обкалывать лёд, на котором тот и оставлял лопасти винтов.
Носков тем временем удивлённо хмыкал, оторвавшись от инета:
– А кто такой Адам Сэндлер?
– Хорошо ты не спросил, кто такой Жопризо…
*
Ромов истратил последние доводы в защиту технической службы флота, сегодня он вывозился в трюме буксира как поросёнок. Без перчаток руки его могли поспорить с афроамериканцами с рабовладельческой плантации. Щегольские перчатки "Аляска" намедни пропали у него из стола, не было сомнений, что при помощи Плохиша. Малинин подсказал, что при схожих обстоятельствах пропала его рабочая куртка.
Руки – крюки… Все в царапинах и заусенцах, заскорузлые как древесные корни. С досадой Ромов размышлял, как неумолимо кощунственно касаться такими руками женской кожи. Тут же он зарделся до корней волос как томат, не успев погрузиться мыслями в укромные уголки Катиной упругой кожи.
И построил план: вначале оттереть ладони абразивной стороной посудной губки, потом простирнуть вручную какие-никакие носки, отшлифовать кожу рук до розовой чувствительности.
Из нездоровой задумчивости его вывело появление новой девочки-курьера. В таком "мини" и с такими ногами вызывают стойкую бессонницу наследных принцев, а не разыскивают простывшие следы алчущих по провинциям москвичей.
– Вот это бертюль!! – бесшабашно рубанув себя по молодой, но лысоватой голове ребром руки, изобличая себя в том, что не имеет шансов, Носков нырнул в инет. Он поселил в офисе непраздное оживление, жену его отвезли в роддом. Он висел в социальных сетях, рассылал приглашения и лихорадочно комментировал:
– Надо успеть присунуть побольше кому, пока нет контроля…
Все молча переглянулись:
"Наш Серёня вездесуч, он и ветер и могуч…"
*
Из ванной Ромов попал в тёмную спальню, рассечённую театральным клином лунного света. Катя дремала на постели головой ко входу, и он сделал по направлению к ней несколько непривычных шагов.
Первый шаг совпал со вздохом горечи, по тем растраченным годам, когда чуждые люди чертили линии его судьбы, и он взыскивал с них в свою очередь и питал этим свою гордость. Что можно было расценить только как неправдоподобный срок заключения.
Второй оказался страхом утраты, болезненной жалостью к распростёртой во сне его женщине. Но Ромов жил, и проживал каждую секунду и боролся, готов был и с этой луной, за право проливать нежность на Катюшу без остатка.
В третьем шаге была благодарность небу.
Он приступил к изголовью, наклоняясь над своей женщиной перевёрнутым лицом. Приник к губам, запустив глубоко пальцы в её густые волосы на затылке.
Катя потянулась навстречу, открыла глаза и вздрогнула, растерявшись от того, что мир перевернулся с ног на голову.
