Беспечный шмель пил каплями нектар невЕсомых метёлок камыша, сквитался с ними, отлетал и распечатывал другие редкоцветы, будь то колючки, называемой верблюжьей, будь то сиреневого в кисти тамариска. На взлётах ветер посылал толчок, что было вестью о грядущем зное, и гнал от горизонта злую тень, давая знать о предстоящих бурях.
Катя отзывалась с немыслимым жаром, пока распрямлялась пружина его часового механизма, покуда хватило его долгого дыхания, и он не распростёрся бездыханный рядом.
Звук блуждающего клавиша провалился неведомо сверху, сквозь потолок, протечкой наивысшей пробы и упал чистой каплей в плотный ворс ковра, у изголовья.
Катя молчала и прерывисто дышала:
– Это было нечто…
Она постепенно приходила в себя и, невиновная в любопытстве, спросила скорее риторически:
– А что это было?
Ромов снова обретал себя в пространстве и времени, и в нём проснулся естествоиспытатель, он тут же и прянично сболтнул:
– Это была поза "параграф"****…
Девушка изменилась в лице, так что заметно было и в темноте:
– Вот терпеть ненавижу, Ромов, когда ты так! – и с силой пыталась вырваться из его рук, что ей не удалось ни в ближайшие полчаса, ни до самого рассвета, до того самого времени, которое он определил для заглаживания своей вины.
*
Носков в этот день крайне озабоченно демонстрировал деловую походку на подходе к офису. Яхта требовала нового ремонта, и он пристал к курильщикам с предложением:
– Мы можем на гребной вал насадить кусок трубы, а на него винт.
– Как бы не так… – Ромов правой рукой начал борьбу с зудением в затылке, Малинин подхватил:
– Как бы не так не шагнуть, чтобы не вступить куда-нибудь, или штаны не порвать…
Но Плохиш не был расположен выслушивать ответ и был уже далеко, готовый крошить мозг Слесареву. Того было не просто заставить прясть порченую нить:
– Когда всё это развалится, и яхта застрянет в Средиземке с Хозяином на борту? Или с Высоким гостем*****?!
– А мне пох…
Ромов, которого трудно было удивить даже интервью с вампиром, всё же сподобился:
– Он что, полный идиот?!
– Дело-то вот в чём, – Малинин сознательно отрядил свой взгляд блуждать в листве старого вяза,
– Родина требует героев, а мамон рождает дураков…
*
Бывают дни, когда хочется простить всем и вся, вытряхнуть сор из телефона в виде сотни лишних номеров, и Ромов замечал эти дни как подарок судьбы. Он повязал зелёную бандану и написал белым маркером на штанине "Bellbird", в маскировочной футболке он шатался по комнатам и прикладывался к каждому окну, озирая перспективу, где и хранители сидячих уличных мест, и одинокие прохожие безучастно открывали для себя, как вездесущая пыль ложится на веки и на воротнички, а новоявленная слепота ничуть не умаляет, а скорее приумножает их вес. Подмышкой признательно оказалось катино тёплое плечо, а на губах затеплилось "Така, як ти…"****** и заповедно защекотало язык, разгораясь в подражание внутреннему уху, в котором звонко шептались струнные эскапады.
В каждой подвижке окружающего мира царила погожая размеренность, а люди ничем не напоминали людей ненастья, в которых они превращаются, когда несутся прочь и угловато уворачиваются от рвущихся с горестных плетей берёзовых листьев, захваченные сырым ураганным ветром, безвозвратно утратившие мудрость детства, в котором дождь небесным ногтём по жестяному подоконнику озвучивает вечную сказку.
Сегодня как и всегда Ромов и бровью не мог повести, пока Катя готовила рыболовные снасти. Она двигалась в одушевлённом танце, сопрягая спиннинги, блёсны и попперы, самопальные закиднушки в одно невероятное вместилище, что на поверку оказалось обычным рюкзаком. Он был в очередной раз этим впечатлён, и наконец все вместе выбрались и поехали, и по пути Ромов остановился у таблички "Червяки злые", а внизу криво была нарисована цена.
*
Празднование Нового Года было сопряжено с обычным позором выплаты мизерной части после задержки зарплаты. И новостей о миллионных праздниках Хозяина, чья подачка должна была подсластить вечный окисел во рту. Гулять было на что, и техническая дирекция с воодушевлением решила залить оскомину хорошей водкой, девушкам было взято винца. Только они и засели вовремя, морамои появлялись поодиночке, разгрызали спесиво что-то со стола и исподволь исчезали.
Слесарев молодецки установил по левую руку литровую беленькой и лоток с грибочками и весь вечер не умолкал, только локоть взлетал на уровень плеча. Не удивительно, что он пропустил самое интересное, причём со своим участием. Когда Альфред с морамойским усердием приналёг на винцо, предназначенное дамам, Слесарев после нескольких замечаний прошёлся всё-таки по поводу его национальной принадлежности. Обиделась почему-то Таня.
– Таня, ты же русская! – проискрил по-медвежьи Слесарев.
Смуглая Таня после выпитого размягчела лицом:
– Я по паспорту Иванова дробь Шинг Ву.
В наступившей паузе Ромов быстро спросил:
– Обязательно через дробь?
Таня с трудом осиливала шипящие:
– Мож-жно ч-через т-тире…
В этом месте все облегчённо вздохнули и оживились, как будто каждый получил по письму счастья.
