В тот день ожидался приезд американского кортежа в Питер, и мы сидели в большой запертой квартире по пути следования заморского бонзы. Чердаки дома напротив были заняты снайперами, а диван рядом со мной – самой лучшей девушкой на свете. Так случилось, что под звуки «Адажио соль минор» растаяли последние крохи моей надежды о том, что эта девушка будет дышать со мной одним воздухом, вдвоём на все времена.
МНЕ стало не хватать кислорода, а балкон на федеральную трассу следования первых лиц государств нельзя было открывать. ЕЙ всегда не хватало свободы, и скрипки бессмертного итальянца пели о несбыточном, пока я не поднялся и не вышел во двор в свежее балтийское утро.
Надежда растаяла, да здравствует надежда!
Надюшей звали ту чудесную девушку, которая осталась в том призрачном подъезде (третий этаж – сразу направо, к порогу намертво приколочено моё сердце), а надежда – последнее, что мне осталось в масштабах этой забытой всеми святыми галактики.
Это лишь усталость, и чего-то шатко.
Что же мне осталось: кошелёк да шапка?
Ты тогда играла жизнью, как принцесса,
Просто называла бытие процессом.
А теперь ты бродишь по дорогам страсти, и нередко звонишь
Чтобы крикнуть: – Здрасьте!
Мы были как нож и атлас, а что может связывать эти две вещи? Одно режет другое, на части, но и лоскуты могут получиться изящными, прочными и долговечными, и краски от этого не потускнеют.
В ограниченном пространстве плавучей тюрьмы обостряются наши чувства, а мысли становятся осязаемыми. Психика приходит в движение и приближается к границе неизведанного, как будто тонкостенные бокалы движутся караваном по столу к заведомому краю (разобьются или нет?). Сразу два человека заметили, что линолеум в коридоре образует некую комбинацию волн. Причём одним из них был я, когда споткнулся о покрытие при входе в свою каюту. Вдвоём с Булатом мы пришли к единому выводу, что у моей двери расположилась дугой волна, у которой две короткие волны образуют ножки.
– Напоминает букву «пи», – сказал напарник непререкаемым тоном.
– Несомненно…
Движущийся транзитом сисадмин тормознулся и красноречиво вздохнул:
– Да-а… Всё напоминает о суровой реальности…
Его слова вспомнились через день, как только напарник постучал в мою каюту, кивая под ноги:
– Мне кажется, «пи» приближается…
Я не стал оспаривать, а ближе к ночи «на всякий пожарный» замерил рулеткой расстояние от двери до спинки «буквы».
Вдали небо наискось чертят два мощных истребителя, лёгкие чайки режут крыльями волны, словно ятаганами. Мы вышли с утра на быстроходном катере, подошли к объекту и высадиться не смогли. Нас швыряло как скорлупку и заливало вёдерными брызгами. По возвращении в отель палуба нашего пассажирского флагмана показалась могучим авианосцем. К полудню меня сморил вязкий сон, и было злое видение. Как стемнеет за бортом, я пойду на грузовую палубу и заменю свой спасжилет.
Патентованные мозгоправы призывают остерегаться диалогов в голове, а я не расположен бить тревогу до тех пор, пока меня посещают блистательные монологи. В течение одного особо навязчивого голоса я продолжал разуваться в санузле и уронил свой носок в унитаз. Если бы я намеренно метился, то вряд ли попал бы, а когда спросонья я попал туда тюбиком для бритья, это выглядело так, что накануне я всё отрепетировал. Раньше, в прошлой жизни среди бетона и одуванчиков, я разговаривал с книгами, иногда дискутировал.
Одно время я даже думал, что в книгах отражено самое страшное, что только можно себе представить. А потом я прожил свою собственную жизнь, и в ней-то уже ничего невозможно поправить. Только наивные глупцы готовы проживать свою жизнь снова и снова.
Пусть так – я говорю – пусть так, но, всё же, чуть пореже жестокости, чуть чаще видеть маму. И чуть поярче тепла, которое я катастрофически всем недодал.
Сейчас в судовой библиотечке только хинди и норвежский, а это то ли мураками в норвежском лесу, то ли пер гюнт на ганге, одинаково нелепо.
В какой-то из дней у нас появились розовые вороны. Я проводил у кормового иллюминатора обыденный кофе-брейк, как вдруг на палубе возникли эти птицы, иссиня-чёрные и с розовыми тушками и клювами. Я не двигался и не смеялся, мне было известно, что стоит подняться и пойти за камерой, как посетители тотчас же исчезнут. Мой объектив снова и снова преследуют очаровательные и гнетущие странности, они сами находят меня и создают в фокусе свой причудливый мир. Вот я фотографирую обвязку «спайдерменов»**, развешанную где попало после восхождений, в ней живёт оттиск высоты и натёрта печать её хозяина, и – вдруг – в кадре проявляется кто-то посторонний, как будто ремень вытягивается из чьей-то задницы.
Здесь – я задумал динамичное фото – и пожалуйста, среди ревущего шторма невесть кто позирует другому автору.
