Штормы ходили вокруг нас кругами, поджидая урочного часа. Ступнями мы ощущали, как содрогается палуба нашего лайнера, рёбрами мы испытывали по ночам дрожь корпуса. При этом никто не страдал морской болезнью. Мы пытались выиграть у стихии пару часов как пару шагов, а она ответным ударом отнимала у нас всю беговую дорожку. Очередную смену нам было не позволено забрать с объекта.
Люди остывали на кинжальном ветру вторые сутки, удалось лишь забросить им с гребня волны едва тёплую еду в ланч-боксах. Дважды посланный катер пытался причалить к стальной конструкции и разбил себе пластиковый борт. Рация громыхала на все лады, и к вечеру постаревшим голосом пообещала выбрасываться поочерёдно за борт.
Я собрал «летучку» и огласил свой приказ. Отныне спайдермены будут также обучаться на боевых пловцов и вооружаться арбалетами с гарпунами, взбираться на объекты они будут прямо из воды по тросам. Нам больше не нужны катера, и не страшна непогода…
В канун очередного праздника «пустого горизонта» мы что-то горячо обсуждали с напарником, почти сталкиваясь касками, когда коварное небо вдруг уронило нам в ноги мёртвую птицу. Напарник поднял её раскрытыми перчатками и выронил за борт. Он всегда оказывался на шаг мудрее меня, и сейчас он укоризненно прикрыл веки, лишь взглянув мне в глаза.
– Я верю, что сопереживание воспитывает человека…
– Я верю даже в то, что Уинстон Черчилль оказался прототипом Винни Пуха, – раздражённо парировал я, распалённый нашим спором и многодневным дрейфом.
Напарник тонко улыбнулся:
– Это море скоро станет тёплым и безмятежным, и мы увидим себя в нём, как в зеркале…
– Своё-то зеркало мне частенько хочется разбить…
– Частенько-частично, значит, не всё ещё потеряно?
– Уже всё. Древние инки считали утрату молочных зубов окончанием жизни, дальше следует только закат.
– Сам только что придумал?
Я раскрыл рот, чтобы ответить, и огляделся: вокруг не было ни души – я стоял один у двери с архаичной табличкой «кладовая швабр».
Однажды пустынным вечером я хмуро созерцал движение теней в мониторе на своём столе, как в дверь вывернулся из коридора Илюха:
– Кинчики таращим? – он проделывал свои обязанности с неизменным сленгом. Названия судов и профессий в его подаче приобретали эротичный подтекст: Ромона превращалась в Ферромону, Марал – в Аморал, лишь исполненный достоинства доктор Халид звался им величественно Докбезграниц. Халид и на пенсии сохранял ту же подвижность и крепость, как и на выходе в горы с афганской разведротой, и продолжал свою врачебную деятельность.
– Док – наш тотем! – и узловатые пальцы лекаря штопали рваные раны, словно пробоины в знамени целой эпохи, в складках которого теплится до сих пор честь и отвага.
Халида перевели от нас в другое плавучее жильё, провидение снова подхватило эту семью потомственных военных под своё крыло. Провидение, которое лишь единственный раз дало промах, когда чекисты пустили в расход царского военврача – деда нашего Дока. Тыловые крысы пристально вели его отца, пока за него не поручился фронтовик – Герой Советского Союза. Он был начальником лагеря, где проходил отсидку сын «врага народа». Начальник дал ему суровый наказ вступить в партию – только так ты выживешь – и вручил свою рекомендацию. На этом злоключения семьи закончились.
Мы уготовлены на заклание, словно наши судёнышки, наши надежды и чаяния расположились в огромной чаше, возможно опущенной ниже уровня моря. Возможно укрытой огромным куполом. Сотовая связь приходит сюда урывками и надолго не задерживается. Старые телефоны держат звонок чуть дольше, а новые айфоны взбрыкивают и проглатывают номера абонентов. Спутниковые трубки оказываются ничуть ни лучше, на самой верхней палубе они попёрхиваются и плюются обрывками голосов. Иногда в ушах мы слышим друг друга: это ругань и назначения семейных разводов.
На этом фоне отрадно видеть Илюху за ручку с Алиной, происходит это случайно поздним вечером. Они исчезают за дверью его каюты, а поутру Алина раздражённо роняет соседу через переборку:
– Ну Вы и храпите!
– Я уж молчу про звуки в вашей каюте… – притворно вздыхает Женя.
Девушка банально расстроилась – у Ильи жена и двое детей – обычно участницы таких событий наивно надеются на всеобщую слепоту.
Завхоз Рафа после заката накручивает пешие круги по коридорам и палубам.
– Никакой связи: ни мобильной, ни половой! – повторяет он как заклинание.
Мы с Женей держим психическую оборону на перекрёстке лестниц, роняя умные фразы и дружно смеясь, когда траектория Рафона теряется в районе кают горничных.
– Рафа кого-то законнектил!
А я не удержусь ни одного дня, чтобы не прочесть хотя бы одну строчку о сладких муках своей весны, каждая из которых выпархивает из тайников моей памяти. Как мелкие птицы, свившие себе гнёзда в потаённых уголках нашего плавучего сооружения, неожиданно возникающие на палубе. Эти строчки рождаются мимолётно, но торжественно неотвратимо, и тревожат моё обоняние сахарным клеем тополиной почки, уксусной каплей первого дождя.
