Задолго до появления на свет перстня с печаткой, который когда-то украшал мужественную руку средневекового рыцаря, а теперь мирно покоился в недрах Асиной сумочки, польский король Владислав II Локоток, или Локетек, как принято говорить в Польше, пожаловал сей герб своему верному вассалу, рыцарю Флориону Шарону. В 1331 году этот храбрый вояка отличился в одной из многочисленных битв, которые приходилось вести королю, отважно защищавшему свои владения от желающих отщипнуть от них лакомый кусочек.
Сам перстень, украшенный гербом, появился спустя пару столетий, в эпоху Возрождения. Как кольцо попало к Яну Замойскому, история умалчивает, известно лишь, что создал его Бенвенуто Челлини, знаменитый итальянский архитектор, скульптор, ювелир и писатель. Возможно, сделано украшение было специально для Яна, с 1578 года великого коронного канцлера, а с 1581 года великого коронного гетмана. Этот многомудрый отважный муж был предводителем шляхты и советником самого Стефана Батория, короля Речи Посполитой, так что ничего удивительного, что владел он таким дорогим и редким украшением. Однако есть вероятность, что Челлини, скончавшийся еще до того, как Ян стал канцлером, сделал перстень не для него, а для его папаши – сенатора Станислава Замойского, умершего примерно в одно время с великим скульптором.
В дальнейшем перстень с печаткой перешел по наследству к сыну Яна, Фоме Замойскому, который также занимал высокую должность великого коронного канцлера.
– Образованный, скажу я вам, человек был этот Фома, – произнес Петр Иванович, жмурившийся на солнце, словно сытый старый кот. – Мать его, Варвара Тарновская, четвертая жена гетмана Яна Замойского, приложила все силы к тому, чтобы сынок получил блестящее воспитание и образование. Путешествовать любил, как наш царь Петр, и знания впитывал, будто губка. Посетил Англию, Нидерланды, Францию, а в Италии написал сочинение по фортификации. В начале шестнадцатого века на свои средства собрал войско и сражался вместе с ним против татар. Потом был в Киеве воеводой и комиссаром у казаков. С казаками дружил, со шведами воевал. Славился своей благотворительностью, поддерживал польскую академию. В общем, интереснейший был тип. Умер в первой половине семнадцатого века. Род Фомы прервался, остались лишь потомки от дальней родни, четвероюродного брата Яна, тоже Замойские. Возможно, именно их ваша тетушка и имела в виду. А что еще она писала об этой истории?
– Ничего, почти ничего, – вздохнула Катя и рассказала о сгоревшей в Рогозове драгоценной библиотеке и уничтоженных огнем дневниках отцова деда.
– Жаль, очень жаль, – огорчился профессор. – Возможно, именно в этих записках и рассказывалась история появления перстня в вашей семье. Я бы с удовольствием почитал сие сочинение.
– Тетя Вера упоминала, что разобрать написанное дедом было нелегко. Сама она смогла прочесть лишь несколько отрывков.
– Вздор. Главное, иметь терпение и сноровку. И не такое расшифровывали, – похвастался старик и поведал историю о том, как после войны ему в руки попали дневниковые записи немецкого офицера из группы армий «Север» и как долго и мучительно разбирал он эти ужасные каракули, хотя немецким владел неплохо. Но разобрал, прочитал все до последней строчки.
Разговор плавно перетек на новую тему: последнюю войну и ленинградскую блокаду. Только во время нескоро возникшей паузы Асе удалось вставить крутившийся на языке вопрос:
– Петр Иванович, а сколько, по вашему мнению, может стоить этот перстень? Ну, хотя бы приблизительно.
Старик прикрыл глаза и надолго задумался, потом поднял веки, внимательно посмотрел на свою собеседницу, почесал переносицу и ответил:
