— Снимите с него наручники. Сними куртку и рубашку.
Он берет в руки лист бумаги, на котором перечислены, наверно, все мои татуировки.
— У тебя не хватает большого пальца на левой руке.
— Нет, это не я. Я бежал не год, а семь месяцев назад.
— Это одно и то же.
— Для тебя — может быть, но не для меня.
— Ты типичный убийца. А все убийцы — и французы и колумбийцы — одинаковы. Я всего лишь помощник начальника этой тюрьмы. Не знаю, что с тобой сделают. Пока возвращу тебя к твоим друзьям.
— Каким друзьям?
— К французам, которых ты привез в Колумбию.
Полицейский ведет меня в карцер, решетки которого выходят во двор. Я нахожу в нем всех пятерых своих друзей. Мы обнимаемся.
— Мы думали, что тебе удалось сбежать, дружище, — говорит Кложе.
Матурет плачет, как младенец. Трое остальных тоже взволнованы.
— Рассказывай, — просят они меня.
— Потом, а что у вас слышно?
— Мы здесь уже три месяца.
— Как к вам относятся?
— Ни хорошо, ни плохо. Ждем перевода в Барранкилью. Там нас передадут, наверно, французским властям.
— Сволочи! А бежать?
— Ты только прибыл и уже думаешь о побеге?
— А ты думаешь, я просто так сдамся? За вами следят?
— Днем не слишком, но ночью охраняют здорово.
— Сколько охранников?
— Трое.
— Как твоя нога?
— Все в порядке, я даже не хромаю.
— Вы постоянно закрыты?
— Нет, мы гуляем на солнце — два часа утром и три часа после обеда.
— Как заключенные — колумбийцы?
— Среди них много очень опасных ребят. Это, в основном, воры и убийцы.
После обеда меня вызывают к начальнику тюрьмы. Это темнокожий человек, почти негр. Ему лет пятьдесят и у него черные, злые глаза. Над сжатыми толстыми губами — коротко остриженные усики. Сапожник тоже уже здесь.
— Ну, француз, мы схватили тебя через семь месяцев после побега. Чем ты занимался все это время?
— Я был у гуахирос.
— Не придуривайся, иначе получишь то, что тебе причитается.
— Я говорю правду.
— Никогда белый человек не жил у индейцев. В этом году они убили более двадцати пяти человек из береговой охраны.
— Нет, их убили контрабандисты.
— Откуда тебе это известно?
— Я жил там семь месяцев. Гуахирос никогда не покидают свою территорию.
— Возможно, ты и прав. Где ты своровал тридцать шесть золотых монет?
— Это мои монеты. Мне подарил их вождь горного племени Хусто.
— Откуда у индейца такое богатство?
— А разве вы что-то слышали о краже золотых монет?
— Нет, пока не слышали, но это не значит, что мы не должны провести расследование.
— Пожалуйста. Тем лучше для меня.
— Француз, ты совершил большую ошибку, сбежав из тюрьмы Рио-Хаши, но еще большую ошибку ты совершил, помогая бежать Антонио, которого собирались повесить за убийство береговых охранников. Мы знаем, что тобой интересуются во Франции и что ты должен отбывать пожизненное заключение. Ты опасный убийца. Я не дам тебе возможности бежать еще раз, и ты не останешься в одной камере с остальными французами. Посидишь в карцере, пока их не переведут в Барранкилью. Если мы выясним, что золотые монеты ты не украл, мы тебе их возвратим.
Меня тащат по лестницам, ведущим в подвал. Мы спустились минимум по двадцати пяти ступенькам и очутились в слабо освещенном коридоре, по обе стороны которого тянулись клетки. Меня впихивают в один из карцеров, и дверь, которая ведет в коридор, захлопывается. Меня обдает запахом гнили, который поднимается от густой жижи, заменяющей здесь пол. В каждой зарешеченной дыре сидит один, два или трое заключенных. Со всех сторон меня зовут:
— Француз, француз! Что ты сделал? Почему ты здесь? Ты знаешь, что этот карцер — для смертников?
— Заткнитесь, дайте мне говорить! — перекрикивает всех один голос.
— Да, я француз. Я здесь потому, что сбежал из тюрьмы Рио-Хаша, — мой невнятный испанский понятен здесь всем.
— Слушай, француз, в углу твоей клетки лежит бревно. На нем ты будешь спать. Справа — коробка с водой. Береги ее: каждое утро дают немного воды, и невозможно допроситься добавки. Слева — ведро, в которое ты будешь оправляться. Прикрой его курткой. Она тебе все равно не понадобится. Здесь жарко.
Я подхожу ближе к решеткам и пытаюсь различить лица. Но хорошо видны мне только двое, которые сидят напротив моего карцера. Они прижались к решеткам и выставили ноги наружу. Один из них — молодой и красивый негр, с очень светлой кожей. Он предупреждает меня, что с каждым приливом вода в карцере поднимается, но я могу не бояться — вода никогда не поднимается выше живота. Если я не хочу, чтобы меня искусали крысы, я должен бить их, что есть силы. Я спрашиваю:
— Сколько времени ты в карцере?
— Два месяца.
— А остальные?
— Около трех. На больший срок остаются только смертники.
— Какой максимальный срок здесь пришлось просидеть заключенному?
— Здесь есть заключенный, который сидит уже восемь месяцев, но ему немного осталось. Вот уже месяц он может подниматься только на колени. В один из ближайших дней будет сильный прилив, и он наверняка потонет.
— Это что, страна дикарей?
