Раскачавшись на стуле Макар упал на пол, долго ворочался пытаясь извернуться и снять связанные руки со спинки стула, наконец-то это у него получилось. Затем он освободил ноги. Поискал взглядом в подвале что-нибудь острое, обо что можно было бы освободить связанные руки. Увидел бетонную лестницу, подполз к ней, повернулся спиной и стал тереть веревку о край бетонной ступеньки. Было больно, он обдирал руки, раны кровоточили, но он не останавливался, пока веревка не надорвалась.
Макар поднес посиневшие кисти к лицу, стал дышать на них, пальцы едва слушались. Он тер кисть о кисть, разгоняя кровь, пока не почувствовал, что руки оживают.
На карачках он взобрался по лестнице и откинул люк, ведущий наверх. Выбрался наружу. Свежий воздух был похож на самый вкусный на свете яблочный сок. Макар лежал рядом со зловонной дырой подвала и никак не мог надышаться. Вход в подвал находился среди кустов и груды обломков усадьбы. Было непонятно, как Потапов вообще нашел это место.
Надышавшись и опьянев от свободы и от того, что жизнь продолжается, Макар поднялся и шатаясь пошел в сторону от усадьбы. Он сделал круг вокруг, вспоминая, с какого ракурса видел ее, когда следил за Потаповым. Нашел нужный ракурс, развернулся и пошел в лагерь.
Лес только просыпался, раннее утро солнечными лучами выгоняло прочь ночную свежесть. Просыпались птахи, кружили от цветка к цветку работяги шмели. Все шло своим чередом, мир опять не заметил того, что случилось страшное.
И вдруг Макар понял, что для самого мира нет ничего страшного или прекрасного, что все в нем происходит так, как должно происходить. Мир живет, и все, что в нем случается, — неотъемлемая его часть. Нет ни добра, ни зла, есть постоянный круговорот вдохов и выдохов, рождения и смерти, света и тьмы, где одно не может существовать без другого. Ведь, если не будет боли, как понять, что ничего не болит? Если нет несчастья, как почувствовать себя счастливым?
Макар шел, будто плыл по воде огромного лесного озера. Перед глазами стояла туманная пелена. Он сам не понял, как вышел к забору лагеря, как дошел до ворот. Он долго стучал руками и ногами в дверь, кричал, чтобы его впустили, просил о помощи. В лагере тоже кто-то кричал.
Дверь открыл бледный сторож, перекрестился, и ни слова не говоря отступил в сторону. Макар вошел.
На площадке перед корпусами на коленях стояла завхоз Ирина Павловна. Она то рыдала, глядя в землю, то выла, смотря на небо, то просто кричала во весь голос и рвала на себе волосы. Жуткие крики взрослых и плач раздавались из административного корпуса и из корпуса малышей. Возле некоторых корпусов на траве и на тропинках лежали мертвые дети. Видимо они выбегали на улицу, в поисках помощи, падали и уже не могли встать. Значит, Потапов не лгал.
Врачиха Валентина Петровна выбежала из одного корпуса и побежала в другой, потом увидела Макара, чуть не споткнулась, остановилась.
— Живой! — закричала она и побежала к нему. — Живой, родненький ты мой!
Она схватила Макара в охапку, обнимала, целовала.
— Живой, хоть один живой, — шептала она. — Сыночек мой родненький.
Макар понял, что она не в себе, оттолкнул ее и пошел в сторону своего корпуса. Нужно было собирать вещи. Не хотелось ни минуты больше оставаться в этом лагере. Лучше уж сидеть на чемодане за воротами, чем быть тут.
— Смотри, Валь, еще один, — сказал сторож.
Макар увидел, как по тропинке к ним в одних трусах и майке идет Савва. Савва плакал. Врачиха побежала к нему.
— Живой, живой, сыночек! — кричала она.
Савва, стиснутый в объятиях Валентины Петровны, посмотрел на Макара, но тот не смотрел в его сторону. Он шел и думал о Люське. Неужели, она тоже умерла? Теперь в городе они не погуляют. Теперь они никогда больше не погуляют. Интересно, а можно забрать мертвую Люську с собой домой или будет плохо пахнуть? Мысли путались в голове.
Макар вошел к себе в палату. Ребята лежали, кто где. Илья свернулся калачиком на своей койке, лицом к стене, обхватив живот. Сзади на штанах расплылось мокрое пятно, по синюшному цвету кожи было понятно, что он мертв.
Генка лежал ничком прямо на проходе, в луже собственной рвоты. Петька сидел на полу возле тумбочки, голова его завалилась набок, на подбородке и майке налипли остатки пищи.
В палате стоял кислый дух нечистот. Макар переступил через Генку, подошел к окну и распахнул створки. Вместе со свежим воздухом в палату ворвались мухи. Макар подошел к своей тумбочке и хотел было начать собирать вещи, но увидел уголок тетрадного листка, который торчал из-под подушки.
Он вынул сложенный пополам листок, развернул и прочитал: «Не ешь и не пей ничего сегодня на ужине. Хочу, чтобы ты жил». Боль в затылке вспыхнула с новой силой, перед глазами пронеслись велосипедные спицы в руках Потапова, расползающееся пятно крови на футболке Левы, агония Долина.
