На лугу – табуретки, калоши, ковёр с оленями, тяжелый, но прохладный на ощупь; стол, два ведра и аптечка с валидолом да нашатырем. Баба Таня – мой любимый хавбек. Дед Куторкин, как обычно, соскочил на судейство. Зато все остальные заведённые.
Из зрителей две козы, привязанная лошадь Аня, вернись. И Бог.
Баба Нюра Чёрная постоянно нарушала правила, дед Куторкин на свой страх свистел, а та каждый раз обещала проверить, полезет ли этот свисток в дедову глотку.
Бабушка стояла на воротах нашего с Таньжой соперника в варежках и потихоньку распускала их – «всё равно моль пожрала, перевязать надо».
Таньжа, мой прекрасный хавбек с живым раком в организме, ловила летящий мяч фартуком, оттопырив его за два конца. И когда мяч туда падал, неслась, как оглашенная, калоши сверкали на солнце, шерстяные носки, как гетры в полосочку, торчали из них. Баба Таня вываливала мяч «из подла». Как допустим яблоки или грибы. И аккуратненько, «щёчкой», закатывала его мимо распускающей варежку бабушки в левый нижний угол.
– Это не по-футбольному! – голосила Чёрная. – Слышь ты, чертов судья? Это не по-футбольному. Штрафани эту гадину.
Дед Куторкин разводил руками: мол, касания ладоней не было, чо я могу? Разве что зафиксировать пробежку, но это ж и не баскетбол вроде. В общем, на почве этой английской игры старухи ссорились вдрызг, невольно начинали играть в вышибалы. А Катя сидела на табурете под деревом, ухахатывалась, и, повизгивая, хлопала в ладоши. Ей нравилось всё, ей нравилось все до умопомрачения.
Дед Куторкин, решивший пресечь безобразие, типа: вы в футбол играете или дурака валяете, был нещадно закидан калошами и прочими артефактами, попавшими под руку.
Потом все пили эмалированными кружками воду, отдувались, унявшись, улыбались и обсуждали со смехом самые горячие моменты.
Так закончилось лето. Минула осень. Зимой, готовясь на небеса, баба Таня отвезла Катю в дом престарелых. Та сперва объявила голодовку, но, видно, таких там уйма, и с ней не особо чикались. Каким-то чудом она умудрилась сбежать. Нашли её весной, когда оттаяло. Километрах в десяти от деревни, в омёте соломы. Прижалась спиной к туловищам хлебных стеблей, и застыла с блаженной улыбкой.
Баба Таня, горем убитая, долго лежала под образами и умирала. Оставалось-то совсем чуть-чуть.
Но всё же ничего не вышло. Похудела только килограммов на двадцать.
Потом она ехала с бабушкой на «Запорожце» в районную больницу, шла по коридору и звенела медалями. В кабинете баба Таня протянула листок бумаги, ручку и тихо сказала доктору:
– Пиши число, когда я умру. Весна уже прошла, я все летние платья раздала, мне зимой обещали. Нигде порядка нет, ничо до конца довести не умеют.
Потом её обследовали повторно, сказали:
– Ну, надо же. Так не бывает.
Баба Таня плюнула и вышла замуж.
Никакой свадьбы, конечно, не было. Была просто гулянка, которая у старух отождествлялась не с пьянкой, а с возможностью прожить весело ещё один драгоценный земной день. Столы накрыли прям под небом. Частушки пели, просили меня включить на кассетнике что-то ещё, только не Надежду Кадышеву. Я втыкал им Deep Purple.
– Ничего такая музыка, бодрит, – говорила баба Таня. – Как группа-то называется?
– Глубоко фиолетово.
– А? – переспрашивала она.
– По фигу, – вольно переводил я.
Козы тырили маринад прямо с тарелок, дед Куторкин строгал из толстого ивового прута третью свистульку. И солнце долго-долго о чем-то шепталось с чьими-то тенями в малине.
А утром я пошёл за фонарём. Стол был не разобран. Пахло салатом и морем. В соседней деревне, как бурятский шаман, козырно владеющий горловым пением, заработал гудок коровьей дойки. Под столом поверх множества пыльных следов прутиком был прочерчен огромный глаз.
И линии в нём.
То ли провода, то ль дороги.
Ракеты не было. Улетела.
Одна-жды
Я перевязал бечевкой стопку книг, привёз их в деревню.
Бабушка глянула и отшатнулась.
– Ой, болезный, все-то прочиташь разве?
Я усмехнулся, потому что делать это вовсе и не собирался.
– Жизнь как мышь по столу – шмыг. Сапогом кинуть не успеешь. А и успеешь – только горшки побьёшь. А тут книжки, ала-ла одна.
– Как ты говоришь?
– Ала-ла. Ну, эт когда человек становится вроде как с приветом. Ну, ку-ку значит.
– А вот и я, – завозился у порога дед Куторкин. – Звали?
– Вот те пример, – вполголоса ответствовала бабушка, – небось, три тракторных тележки да ЗИЛ с прицепом книжек за свою жизнь прочитал. А толку? Бошка пуста? Опыт он из жизни все равно, а не из бумаги – хрясть в ухо.
Дед Куторкин покосился на мой тюк, выудил оттуда «Современный русский язык» под редакцией Дитмара Эльяшевича Розенталя. Нанадолго завис над фамилией.
Положил узенькую рамку с медом, завёрнутую в газету на стол, а учебник попросил на время. Я дал. Говорю же: не собирался читать, взял для успокоения совести: мол, будет дождь, тогда и…
После этого старик регулярно являлся и докладывал.
– Любопытная такая книженция. Существенная.
– И неопределенно-личная, – пытался пошутить я.
