Моя «красавица-бабушка» была и образцом, и укором. В ней все было добродетельно, но когда мою мать что-то во мне настораживало или не нравилось ей, она всегда предостерегала меня, как бы мне не стать такой, как бабушка. Хорошим в бабушке были ее кротость и то, что она каждого выслушивала и считала, что каждый достоин быть выслушанным, причем до конца, а где конец, определяет только сам говорящий. Временами мне приходила мысль, что вся кротость моей бабушки была не чем иным, как обыкновенным безразличием и апатией. Еще одна добродетель бабушки состояла в том, что она была незлопамятна. Нехорошо в ней было только одно: ее красота. Нехорошо из-за последствий. В нашей семье я считаюсь красивой. Это слово хотя и не употребляется по отношению ко мне, но я могу сделать заключение из косвенных высказываний. «Ты думаешь, тебе все позволено только из-за твоего личика?» Или: «Да просто собери волосы в хвост, зачем тебе еще какая-то прическа!» Или как раз это: «Смотри, как бы тебе не стать как твоя бабушка!»
Теперь-то я думаю, что это предостережение моей матери вовсе не было угрозой. Она хотела сказать, что я должна жить с оглядкой: для хорошенького лица повсюду таятся опасности. Если она так считала, то знала, почему. В некотором смысле для женщины не так уж и благоприятно быть красивой. Так ей представлялось. О красоте моей бабушки даже после ее смерти все еще ходили легенды.
Я сейчас забегу вперед, опережая то, что в этой истории последует гораздо позже, но мне не выдержать, откладывая это на потом, мне не терпится рассказать об этом прямо сейчас: в какой-то момент перед домом Марии и Йозефа остановился священник, нежданно-негаданно, точно так же без предупреждения, как и незнакомец, которого звали Георг. Но священник не был так предрасположен, как незнакомец. А незнакомец-то был предрасположен. Он был настолько предрасположен к Марии, насколько к ней не был предрасположен до сих пор никто. Даже Йозеф. Тот-то мог быть нежным. Когда стемнеет, даже очень нежным. Он всегда был готов прийти на помощь. И ко многому другому был готов. Но вот дружелюбным Йозеф не был. Просто это было не в его характере. А незнакомец был дружелюбен так, что не поймешь, мужчина он или женщина. Священник же просто сказал, даже не поздоровавшись:
— Поверни-ка лицо к солнцу!
И Мария повернула. Но все-таки спросила:
— А зачем повернуть-то?
— На этом лице все можно прочитать, — сказал священник.
— Что, например? — спросила она.
— Как долго твой муж уже отсутствует? — ответил священник вопросом на вопрос, но это звучало как приказ.
— Столько, сколько идет война, — сказала Мария.
— А живот?
— Какой живот?
— Твой живот, поганка ты этакая! Сколько времени твоему животу?
Ей бы сказать, что она не хочет, чтобы с ней говорили в таком тоне, даже духовному лицу не следует так с ней разговаривать. Но она так испугалась злости в его словах, что вовсе ничего не ответила.
— Проклятое это лицо! — воскликнул священник. При этом он повернулся назад и крикнул вниз, в долину, как будто стоял на церковной кафедре, а снизу на него взирала вся община, справа женщины, слева мужчины, вслушиваясь в его проповедь. — Разве кто может поверить, что Господь Бог сотворил это лицо? Разве кто поверит, что Господь Бог так несправедлив? Женщины ропщут, когда видят твое лицо, и действуют своим мужьям на нервы. Почему, дескать, досталось ей, а не мне. Так они говорят. Как будто муж изваял твое лицо, чтобы таращиться на него. Они приходят ко мне на исповедь и говорят мне это. Почему, мол, не я? Как будто я вылепил твое лицо. Да из какой бы грязи я его вымесил, скажите, пожалуйста?
Такой грязи не водится в наших местах. Такая грязь накапливается разве что в городе. И с лица потом переходит прямиком в живот. Ха! Это короткая дорога. И мужиков ведь не осудишь. Ты ведь тоже так считаешь, нет? Когда я тебя спрашиваю, отвечай, поганка, и говори как есть: кому Господь Бог дает такое красивое лицо, как у меня, скажи, признайся же, тому он дает и право путаться с мужчинами. Коль ты их к себе подпускаешь. А для чего же еще годится такое лицо. Ведь именно так ты считаешь! Сознавайся! Сознавайся!
