Все это, потому что моя бабушка была беременна. А Йозеф в ту пору был на войне, собственно, в горах Италии. Это было, когда война длилась уже полгода. И Йозеф, так думал священник и, вероятно, думала вся деревня, тут был ни при чем. Хотя он два раза за этот срок приезжал в отпуск. Но эти приезды были слишком короткими. Священник и все остальные расценивали такие приезды как недостаточные. И как только живот стал явственно заметным, об этом пошли разговоры. Жены других солдат тоже беременели, но про них разговору не было. В обсуждениях приводились расчеты. Отпуск длится три дня, хорошо. Человеку, прибывшему с фронта, разве не потребуется хотя бы один день на то, чтобы просто отдохнуть? В этот день он больше ни на что не способен. Потом остается всего два дня. Обычно муж и жена, когда муж приезжает прямо с войны, первое время чужие друг другу, про это всегда рассказывают, и это отчуждение длится обычно дольше, чем усталость солдата. Допустим, один день. Хорошо. Тогда остается всего один день на исполнение супружества. И то, что зачатие произойдет именно в этот день, люди рассматривали как невероятное событие. Ну или хотя бы как маловероятное.
Мария же была беременна, и в животе у нее росла моя мать.
Моя бабушка не могла противостоять взгляду незнакомца. Держи себя в руках! — приказала она себе. Этот приказ она знала в применении лишь к одному делу: в отношении похоти. В остальном в ее жизни не было ничего, что требовало бы от нее сдержанности. «Держи себя в руках!» — это ей строго наказывала еще ее мать. Та застукала ее однажды, когда она «наложила на себя руку». Именно это выражение — «наложить на себя руку» — использовала ее мать. Позднее Мария где-то прочитала этот оборот речи, но там говорилось о том, что человек лишил себя жизни. «Он наложил на себя руки». Каким образом он это сделал, там не упоминалось. Она тогда подумала, что, должно быть, зарезал себя ножом. Ведь нож держат в руке, когда разрезают себе другую руку, то есть запястье. Резать, кстати, надо не поперек, а повдоль. Откуда она это взяла, она сама не знала.
«Держи себя в руках!» — так наказывала мне и моя тетя Катэ. После смерти моей матери власть отдавать нам приказы перешла к ней. «Держи себя в руках!» Но говорила она это не тогда, когда я не хотела делать домашнее задание или из-за чего-нибудь упрямилась, она говорила это, только когда ей казалось, что я опять втюрилась в какого-то парня. А что я должна смотреть, как бы мне не стать как моя бабушка, — этого моя тетя Катэ никогда мне не говорила.
Мужчина нравился моей бабушке, она в него втюрилась. И мужчина, которого звали Георг, действительно нравился ей куда больше, чем когда бы то ни было нравился Йозеф. Ведь в случае Йозефа добавлялось еще много чего, что было важно для брака и что уменьшало удельный вес всего остального. А с этим мужчиной было одно сплошное вожделение.
— Я замужем, — это было первое, что она ему сказала.
Он ответил:
— Я же это знаю.
— Мой муж на войне, — сказала она.
Он ответил:
— Вот это жаль. — И после небольшой паузы добавил: — Я не из тех, кто приветствовал войну, отнюдь.
— Я тоже, — сказала Мария.
— Твой муж, наверное, тоже нет.
— Да, он тоже нет.
— Он, наверное, не сильно отличается от тебя, иначе бы ты за него не вышла.
Она чувствовала себя не очень хорошо. Кроме того, у нее уже устали руки держать рубашку врастяг. Как будто в качестве щита. А с Йозефом она чувствовала себя легко. Но тоже не всегда. В темноте всегда хорошо, а в более светлое время дня уже хуже. Потому что в нем было что-то пугающее. Теперь он отсутствовал. И ей приходилось считаться с тем, что он мог и совсем не вернуться. Тогда бы говорили: при Йозефе она благоденствовала, он ее ублажал. Она под ним горя не знала. Именно так и стали бы говорить. Женщины в деревне использовали эти слова. Под его телом она благодействовала. Это у женщин была излюбленная тема: сразу представлять обоих в постели. Мужчины прибегали к другим словам. Тело Йозефа не было грузным. И она часто думала, когда он лежал на ней: какой же он легкий. Если бы она выгнулась в пояснице и внезапно вздыбилась, он бы с нее свалился. Он мылся часто и основательно. Он не хотел, чтобы от него воняло, как от других мужчин. Хлевом. Она подарила ему на день рождения лимонное мыло. Он ему сильно радовался. Девочкой она стыдилась сама себя из-за того, что для нее так важна была похоть: а вдруг это и впрямь видно по ее лицу, а вдруг это и впрямь уже все заметили. Уж такая она была. Такая, как есть. Она и на исповеди однажды сказала силуэту священника за решеткой: «Уж такая я есть». И священник ответил: «Смотри же у меня, следи за собой!» С тех пор она исповедовалась только в том, что немножко приврала, или поругалась с сестрой, или воровала яблоки. Потом этот священник умер, приехал в деревню новый, и уж тот смотрел за ней, злобных глаз не спускал, как будто она была в союзе с самим чертом. С тех пор Мария больше не исповедовалась.
— Как вы узнали, где я живу? — спросила она.
— Это рубашка твоего мужа? — задал встречный вопрос незнакомец.
