Не знаю ничего о мечтах моей бабушки… — только одно досталось мне в наследство от красавицы Марии: ее альбом образцов. Мне его передала тетя Катэ, возложив на него ладонь, как будто должна была его еще и благословить. Муж бабушкиной сестры, Каспар, искушенный предприниматель, привез ей этот альбом из Вены, ведь он тогда вынашивал планы открыть в Брегенце ткацкое производство, первое в округе, и продавать ткани далеко на восток и в столицу. Это было еще до войны. Мария любила ткани, как и я их люблю, она не могла, как и я не могу удержать свои пальцы, когда перед ней, как и передо мной, окажется кусок шелкового батиста, тюля, бархата, тафты, вуали. Даже если это всего лишь четырехугольный лоскут в альбоме образцов размером со школьный ранец. Когда родилась моя мать, бабушка лежала у своей сестры в мягкой кровати, сестра присутствовала при этих домашних родах и сама без формальностей окрестила ребенка, боясь, как бы не умер некрещеным. И вот Мария лежала, откинувшись на подушки, а крохотная Маргарете, Грете — в ореховой скорлупке рядом с ней. Мария была настоящая Белоснежка: волосы темные, как чернила, щеки румяные, как кровь, кожа белая, как писчая бумага. Муж сестры привез ей альбом образцов, он всегда любовался Марией, когда она приезжала к ним. Он сказал, что это ей в подарок. Мария водила кончиками пальцев по драгоценным лоскутам и мечтала. Она мечтала уехать прочь от семьи, от детей. При этом ее не мучали угрызения совести, такой я ее вижу, погружаясь в ее мысли. Семьи как не бывало подле нее. Как будто она родилась в Вене или в Берлине, в городах, где такая, как она, не осталась бы незамеченной. Муж ее сестры привозил из Вены и из Берлина еще и книжки с картинками, их она тоже любила разглядывать. В мечтах она видела себя в Опере, смотрела вниз из ложи в партер и замечала, как люди перешептываются о ней. Она была красавица, о которой говорили. Оперу посещали дамы, и она была одной из них. Она представляла себя в платье ледяной голубизны, такой голубизны, каким бывает снежный наст под солнцем, когда он посверкивает и искрится. И ее глаза сияли бы так же, как у дам в романах. Свои пальцы, огрубевшие от стирки, она бы прятала в перчатки из атласного шелка. Или нет, ее пальцы вообще бы не были испорчены! Она же родилась в городе. А присутствует ли при ней кавалер? Звучало ли слово «кавалер» в ушах городских дам так же, как в ее ушах? Или городские дамы только посмеялись бы над таким словом? Кавалер в ее мечтах походил то на Йозефа, то на Георга; Йозеф в своем черном выглядел благороднее, но сердце ее билось для Георга. Йозеф в черном фраке был бы самым красивым мужчиной во всей Опере. И на него были бы устремлены все взоры. Да, но в своих мечтах человек имеет право быть эгоистом. Она не хотела ни с кем делить восхищенные взгляды. Она хотела, чтобы любовались ею, только ею одной. Так что она видела рядом с собой Георга. Она могла бы нежно называть его «мой Лис» — за его юмор и за его рыжину. Они приехали бы в карете к себе домой в городскую квартиру, и там она от волнения опрокинула бы на себя бокал шампанского. Она не знала, как пишется слово «шампанское». Георг стянул бы с нее платье через голову, ей стало бы немного дурно от алкоголя, и Георг набрал бы для нее ванну. Это было бы как на пышном Востоке. Она бы ничего не испортила в этой картинке. А когда она вышла бы из пара, это выглядело бы подобно явлению из облака. И Георг заметил бы: «Никогда в жизни я не видел ничего прекраснее». Мечта: прошла минута — и вот уже в нее больше не веришь. Я, придумавшая эту мечту и записавшая ее, верю в нее дольше, чем могла бы верить Мария. Я ничего не знаю о мечтах моей бабушки.
Потом Георг все-таки пришел еще раз. Но на этот раз он не встретился с Марией. Лоренц перехватил его внизу, у источника. Он там работал над своим изобретением и хотел непременно рассказать о нем Георгу.
