— С чего ты взял? — спросила она. — Мне бы и в голову никогда не пришло так думать.
— Мы на фронте это обсуждали, — ответил он. И потом добавил: — Еще посмотрим, выживу ли я. Ты права. Мне нечего стыдиться, пока не подвели черту под счетом.
На это ей нечего было сказать.
— А почему ты говоришь «на фронте», а не «на войне»? — спросила она, сама не зная зачем. На самом деле она и сама не видела никакой разницы.
— Ну, так они там наверху придумали, — сказал он. — Еще говорят «пал в бою», как будто гибель от пули означает, что человек просто шел и упал. Что-то я не видел, чтобы человек шел себе и ни с того ни с сего упал.
Он мог бы много рассказать о том, как погибают на войне. Там и речи не было о простом падении. И кто только додумался до такой глупости! Это опять же походило на то, будто открыли кран с водой. Вот только что человек стоял, а потом упал. Глупость какая. Когда идет стрельба, ты в основном лежишь, и если в кого попадает пуля, тот так и остается лежать. И вот кран с водой уже снова завернули. Мария не привыкла к таким речевым залпам у мужа. И это ее встревожило. Для нее это было верным признаком того, что он стал другим. Она боялась, как бы в нем не возникло и других перемен.
Она думала, будто это его чувство вины повинно в том, что его тело остается таким холодным. Она прижималась к нему, растирала его спину, облегала его сзади всеми своими изгибами.
— Я никак не могу тебя согреть, — сказала она.
— А я не мерзну, — ответил он.
Если хоть раз видел своими глазами это безумие. Если хоть раз видел лазарет. А ведь каждому хотелось в лазарет. Всем почему-то казалось: там стоят кровати, застеленные свежим бельем. И там есть ванна для мытья. Ванна для мытья! И душистое мыло. Душистое мыло! Но стоило кому-то попасть туда хоть раз, как он предпочитал вернуться обратно на фронт. По сравнению с лазаретом куда уютнее было в их пещерах, пронизанных сквозняками. Стоило только раз понюхать вонь лазарета. Стоило только раз увидеть там руки и ноги. Которые лежали там повсюду. Как будто их кто-то забыл. Они просто валялись кругом. И многие другие вещи валялись.
— Что там валялось повсюду? — спросила она.
— Тебе лучше не знать, — сказал он.
— Тогда давай лучше не будем говорить об этом, — предложила она.
— Да, лучше не будем, — согласился он.
Они молчали. Как будто больше не находилось ничего другого, о чем можно было бы поговорить. Он даже ни разу не спросил про детей. И если хорошенько подумать, он ведь на них даже не взглянул ни разу.
Она сказала:
— У детей все хорошо.
Как будто он спросил об этом.
— Да, — ответил он.
Лоренц подал ему руку, словно постороннему человеку. Генрих сделал все так же, как Лоренц. Только Вальтер и Катарина бросились к отцу и обняли его. Катарина хотела немедленно сыграть с ним в веревочку. Она нанизала на пальцы бечевку, связанную в кольцо, и предложила ему отнять шнурок, не стаскивая его с пальцев. Мария подсказала ему, за какое место нужно потянуть, чтобы веревочка выскользнула наружу, и он сделал это. Еще даже не успев снять с плеч вещмешок и не войдя в комнату.
— Отрезанные части тел, — сказал он.
— Лучше не надо об этом, — попросила она.
Но он продолжал говорить, а сам все еще был холодный, только постепенно согревались ладони, которые он всунул ей между ног, поглаживая волосы у нее на лобке.
— А раненые… однажды вечером они затянули хором песню… только представь себе… у каждого чего-то не хватало… у кого-то половины челюсти… но он еще мог петь…
И даже тому хотелось снова на фронт.
— А ты-то как очутился в том лазарете, какими судьбами? — удивилась она. — Ведь ты же не был ранен, ведь нет?
Он сказал, что из-за температуры. Она поднялась из-за воспаленного зуба, который у него еще до войны болел. А на фронте все воспаляется быстрее. Бывает, люди и от царапины умирают. Причем скоропостижно. Если ничего не предпринять, умрешь быстрее, чем думаешь. Вот был бы стыд и позор — умереть на войне от зубной боли. Вся деревня бы над ним смеялась.
— Зуб тебе вырвали? — спросила она.
— Да, — сказал он. — Завтра покажу.
— Что, прямо передний?
— Нет, который дальше, в глубине.
— А они это умеют, в лазарете-то?
— Еще как умеют, — сказал он.
Там вообще, дескать, самые лучшие врачи. Там, где он, всегда все самое лучшее. Лучшие солдаты, лучшие парикмахеры, лучшие зубодеры. Он был в войсках горной пехоты. Самое элитное, дескать, подразделение. Лучшего просто не бывает. Это и сам кайзер говорит.
— О нас еще долго будут ходить легенды, — заверил он.
Потом он заснул. На полуслове. Мария тоже вскоре заснула. Среди ночи они проснулись оба одновременно. И между ними опять все было так, как будто не было никакой войны. И как будто не было никакого человека из Ганновера. Мария сказала, что так хорошо ей еще никогда не было. Он сказал, что ему тоже. Уром они переспали еще раз.
— Надолго ты можешь остаться? — спросила Мария.
Он сказал:
— Мне дали четыре дня. Может, даже раньше отзовут. — И потом добавил: — Странно, что ты только сейчас об этом спрашиваешь.
— Странно, что ты только сейчас об этом говоришь, — возразила она.
