Бургомистр в себе не сомневался. С тех пор, как он стал бургомистром, он каждый день драил себе руки, подмешивая песок в мыльный порошок, вычищал грязь из-под ногтей перочинным ножичком, брился в начале дня и опрыскивался одеколоном. Политик, говаривал он, а бургомистр, несомненно, является политиком, должен всегда делать выбор в пользу правильного, даже если это иногда не было вполне хорошо в духе катехизиса. Природа, для этого вовсе не обязательно быть ученым, нехороша, но вы взгляните, она во всех случаях правильна. Лежа подле своей жены, которую он чтил по всем правилам, он думал о Марии и представлял себе, каково бы это было, если бы она лежала рядом с ним нагая. Он видел Марию голой. Когда относил ее к источнику, держал ее там под водой и потом снова уносил домой. Он ставил себе в заслугу, что не воспользовался тогда ее бедственным положением. Что ему даже в голову не пришла мысль воспользоваться им. А вдруг могло быть так, думал он, что Мария как раз хотела прохвоста — такого, чтоб не упустил случая. И что тот проходимец из Ганновера как раз и был таким? Он так и видел обоих в спальне. Ложись, сказал тот. И она легла. Расстегнись, сказал тот. И она расстегнулась. Расставь ноги, сказал тот. Да неужто в ее жизни до сих пор не было такого человека, кто обходился бы с ней именно так? Оттого и напилась, когда он снова ушел. Потому что боялась, что он больше никогда не явится снова.
Бургомистр смог убедить Йозефа, когда тот приехал с фронта в отпуск, что его жена вела себя пристойно. Йозеф сказал только одно слово, когда они стояли перед домом на улице и говорили с глазу на глаз:
— И?
Бургомистр сделал вид, что вопросительный знак относится к его добрым приношениям, как будто ему даже в голову не приходит мысль, что тот может вкладывать в свой вопрос другой смысл.
— У нас всего хватало, — ответил он. — Раз в два дня я что-нибудь приносил сюда для нее и детей. Это было от всего сердца — моего и моей жены. И благодарить даже не надо.
Никто и не собирался его благодарить.
Йозеф только еще раз спросил:
— И?
Тут бургомистр сделал такое лицо, будто до него только сейчас дошло, что имеется в виду, и по-свойски ухмыльнулся:
— Со мной не забалуешь. И каждый знает, что в случае чего ему пришлось бы иметь дело со мной. А что это значит, тоже хорошо известно всякому.
Но Йозеф все никак не успокаивался. И теперь подвесил к своему единственному слову еще и второе:
— И она?
Бургомистр продолжал вести свою игру:
— Она? Что ты имеешь в виду?
— Она! — повторил Йозеф, строго, приказным тоном, которому научился в последнее время.
— Ты имеешь в виду Марию? — воскликнул бургомистр. — Чтоб Мария? Со своей стороны? — И сыграл так хорошо, что и сам натурально возмутился: — Что это с тобой случилось на фронте, Йозеф? Боже мой! Что с людьми делает война! Ты что, забыл, какая у тебя жена? Йозеф! Я всегда мог бы тебе сказать, да я и говорил тебе перед твоим отъездом: чего мне за ней присматривать? Не нуждается она ни в каком присмотре. Я могу пригодиться как защитник, но не как смотритель. Никому не придется за Марией присматривать. Разве что кому взбредет в голову к ней подкатиться. Тогда я понадоблюсь. Но кто же на это решится. Кому захочется связываться со мной. А на Марию ты можешь положиться на все сто процентов. Вот до чего дело дошло: я знаю твою жену лучше, чем ты сам? Йозеф!
Йозеф кивнул и успокоился. В следующий отпуск с фронта уже, пожалуй, не будет спрашивать. Если выпадут ему еще отпуска. А скорее всего и не выпадут. Какие еще отпуска, откуда им взяться. Снег, лавины, холода — пожалуй, враги пострашнее, чем эти поедатели каштанов итальяшки. Да и пуля неприятеля догонит, даже если и шальная.
Когда бургомистр остался с Марией один, с глазу на глаз, он ее похвалил. Как она справляется с семьей, воспитывает детей, дом в чистоте содержит. Себя саму блюдет. Он провел пальцем по краешку полки, поднес палец к ее глазам и воскликнул:
— Ничего! Ни пылинки!
