И на этом месте, считала моя тетя Катэ, на бургомистра нашло, накатило, ничего другого она и представить себе не могла. Это была большая ложь. И что она не могла себе представить, чтоб Готлиб Финк намеренно высказал такую большую ложь. Скорее всего именно черт его попутал ни с того ни с сего, внезапно.
Готлиб Финк, бывший бургомистр, сказал:
— Ребенок от меня. Грете — это мой ребенок. Маргарете моя дочь.
И он, продолжая все это говорить, отстранил от себя Йозефа и одновременно схватил его, теперь, может быть, и впрямь за шиворот его изысканного пиджака в елочку. И моя тетя Катэ, которая за всю свою жизнь так и не определилась, есть ли Бог, была уверена, что и следующие слова Готлибу Финку подсказал сам черт, не иначе:
— А ты как думал, Йозеф? Вместо того чтобы встать на колени на родную землю и благодарить Господа Бога, что ты выжил в этой распроклятой войне, не лишившись ни руки, ни ноги, ни глаза, ты приезжаешь из Инсбрука, где какой-то придурок подсадил тебе в ухо эту блоху, и обвиняешь меня. А я вот у тебя спрошу, откуда на тебе такой отменный пиджак? Откуда такие брюки и ремень из двойной кожи? Да, у меня наметанный глаз на такие вещи. Ты оставил под мой присмотр жену, хорошо. А я что, кусок бревна, по-твоему? Вот уж не знал, что я полено. Я живой человек, мужчина к тому же. А твоя жена, Мария, не дай Бог тебе ее пальцем тронуть, хотя тебе это ничего не стоит, она что? Она кусок деревяшки? Она женщина. Ты думаешь, самовластный солдат, только что отлученный от войны, что такая женщина принадлежит тебе одному? И взглянуть на нее никто не смей? Так и думает самовластный солдат, только что отлученный от войны. Мужчина хороший муж, когда он может присмотреть за своей женой. Вот я, например, это могу. А ты нет. Даже если ты сейчас скажешь, что это не твоя вина, факт остается фактом. Я не потерплю никаких сплетен, мне можно говорить в таком тоне. Я защищал твою жену, я защищал ее от злопыхателей и от голода, кстати, об этом я прошу тебя не забывать. Но от мужчины во мне я не мог ее защитить. И на этом закончим, Йозеф! Иди домой и веди себя как мужчина, который может отвечать за свою семью!
Так, должно быть, обстояло дело, сказала тетя Катэ, другого она и представить себе не может.
Какое-то время — может, до Пасхи, а может, и не так долго — Мария и Грете спали в супружеской кровати, а Йозеф в кухне, на лежанке у печи. Какое-то время Йозеф не разговаривал с Марией. Свои делишки он теперь проворачивал без Готлиба Финка. Зато часто ездил новым омнибусом в Л., к своему свояку. Нередко оставался там и ночевать. Но вскоре он снова спал в супружеской кровати. И ничего не говорил, когда с ними спала Грете. Только чтоб не лежала посерединке, в ямочке. Ее имя он так и не произносил. Ни разу. И никогда, ни разу не взглянул на нее. И никогда не заговорил с ней, ни единого словечка не сказал. Делал вид, что ее в доме вообще не было. Никто из ее братьев не осмелился заговорить об этом с отцом, даже Лоренц. Катарина нянчилась с девочкой, но в основном та держалась за юбку матери. Скоро Мария опять была беременна. Она родила девочку и назвала ее Ирма. Теперь Мария чаще стала ходить в деревню. В лавке разговаривала с Эльзой и другими женщинами, и никто не заметил бы разницы между нею и остальными. У ребенка были черные глаза, и все говорили, что она очень похожа на мать. Мария на это помалкивала, полагая, что говорят люди одно, а думают другое. Йозефу она поклялась своей жизнью и жизнью своих детей, что Грете его дитя и что по-другому и быть не могло, разве что вдруг Господь Бог решил испробовать на ней после Девы Марии еще одну беременность без мужчины. Он ей не поверил. Она рассказала ему все. Что мужчина из Ганновера заговорил с ней на ярмарке в Л., чтобы спросить дорогу. И она ему отвечала, а люди-то видели, и из этого родился слух, который по военному времени простер такую тень по всей деревне. И что Готлиб приставал к ней, она тоже рассказала, и что она едва избавилась от него. Про Лоренца она не рассказала — что он защищал ее с ружьем в руках. Не рассказала и о том, что он воровал ради семьи. Она видела, как Лоренц боится своего отца. Он не боится никого и ничего на свете, думала она, только своего отца.
И опять Мария забеременела, на сей раз ее тошнило и рвало каждый день, и она похудела, а когда расчесывалась, на гребне оставалась полная горсть волос. То был мальчик. Его окрестили Йозефом. Так пожелал его отец. Но всю жизнь его звали уменьшительным именем Зепп.
Марии, моей бабке, было тридцать два года, и к этому времени она родила на свет семерых детей.
А потом она заболела. У нее раздулся живот, и она кричала от боли. Йозеф велел вызвать по телефону врача. Тот установил, что у нее слепая кишка не на той стороне. Мария умерла. Через месяц после появления первой боли.
