Думал Ян, что с подручным ему как-то вольготней станет, что сможет к Деи почаще наведываться, но ошибся. Бумажную-то работу за него и впрямь Молчан почти всю делал (парень оказался на редкость способный и Яну страшно благодарный за такое продвижение), но свободного времени не прибавилось. Те часы, что он на корреспонденцию тратил, теперь полагалось проводить в библиотеке. Тоил назначил ему экзамен, и Ян как заправский студент строчил шпаргалки на маленьких клочках пергамента. На тренировках его, как и прежде гоняли по три часа, разве что щадили — новичков подсовывали, и Ян довольно быстро научился от них левой отбиваться. К тому же на обычную гигиену тратилось непозволительно много времени, а еще девушки и их назойливые мамаши в трапезных сильно докучали. Каждая считала своим долгом, чуть не с ложечки накормить доблестного воина, претерпевающего такие муки ради их спокойствия и блага. Мамаши таскали на его стол тарелки и кружки, ненароком подсаживая к нему своих дочерей.
— Моя Светислава, такая скромная и заботлива девочка, — лепетала какая-нибудь старуха, толкая свое чадо с подносом к столику Яна. — Она считает своим долгом, облегчить ваши временные неудобства.
И Ян был вынужден есть за одним столом с какой-нибудь Светиславой, или Беленой, или еще кем-нибудь. Одни сидели молча, заглядывали ему в рот и только подливали похлебки, другие без устали трындели о всяких глупостях, а были и такие, которые откровенно ждали от него чего-то за свои заслуги, но чего именно Ян не мог взять в толк. Поначалу конечно не мог, потом-то догадался, что это они все в невесты к нему метят, и жутко разозлился, стал у тетки Ведары столоваться.
Со дня трагедии прошел уже целый месяц. Траур был снят и лес потихоньку оживал. Сквозь блокаду горя и непринятия медленными потоками заструились жизнь. Озерные поляны вновь зазвенели струнными переливами и голосами дев. Они снова запели свои песни, только теперь томные, любовные истории сменились сказаниями о подводной битве, о печалях сестер и молодых вдовцах, едва успевших познать ласки русалок.
Пока длился траур, многое в жизни Деи переменилось, многое осмыслилось, только боль не утихала. Она словно бы трансформировалась, каждый раз осознаваясь по-новому. Оцепенение и душевная сонливость спали, и вся эта история представала теперь перед ней со всеми своими неприглядными реалиями. Но она не могла позволить себе бесконечную тоску, лес нуждался в сильном Хранителе, способном справляться с утратами.
Яна она теперь видела реже обычного, у молодых воинов задруги времени на девушек было в разы меньше чем у прочих. Но Дею его занятость вполне устраивала, хоть она упорно и не признавалась себе в этом. Виной тому был Влад. Он завладел-таки ее сердцем безраздельно, и Дея уже начала страшиться того дня, когда придется сказать Яну, что их клокочущая любовь, которой они так безоглядно предавались, не может длиться вечно. Она откладывала этот разговор, надеясь, что все разрешиться как-нибудь, само собой. Но время шло, молчание затягивалось, чувство вины разливалось отравой, а уважительное отношение Яна к ее трауру поддерживало иллюзию связи.
Влад же хоть и, не таясь, разворачивал перед Деей весь калейдоскоп своих чувств, представая в образе печально-романтического героя, слово свое держал — не касался ее, ждал признания. «Вот парадокс, — думала Дея, — я получила все, о чем мои предшественницы могли только мечтать, кроме того единственного, что было доступно им. Этого меня Влад лишил».
Казалось, нужно просто признаться ему, что каждый ее вздох полниться его именем, что ночи стали для нее слаще утреннего света, потому что во сне она нежилась в его медовых объятьях, и их целомудренно-белая любовь окрашивалась в жгучий пурпур. Даже цветы рассаженные в горшках, и те были призваны наполнять ее дом мнимым присутствием Влада (она раздобыла заветный иланг-иланг и заполонила им все подоконники).
Она хотела ему открыться. Представляла, как кинется к нему, расцелует всего, наговорит кучу пошлых нежностей, признается, наконец, что любит, любит так, что сил никаких нет. Но стоило ей собраться духом и открыть рот, как в ней сворачивалось все, застывало и вместо признания дурь какая-нибудь оскорбительная лезла.
Несколько дней назад они страшно разругались и виной всему та самая дурь была. Влад усердно работал над своей зеркальной инсталляцией (как ее прозвала Дея) и работа эта шла к завершению. А когда он все закончил, первым делом к ней пришел, сказал, что будет завтра ее весь день ждать, очень ему натерпелось с ней своими достижениями поделиться. Она, конечно, пообещала прийти и слово свое собиралась сдержать, ну кто ж знал, что Ян на тренировках руку себе повредит и за утешением к ней придет.
Когда Дея уже выходила из дому, облачившись в новенькое, кашемировое платьице, на ее пороге возник покалеченный Ян.
— Что с твоей рукой? — испугалась за него Дея, осматривая гипсовый панцирь покоящийся на перевязи.
— Ерунда, — отмахнулся Ян, — до свадьбы заживет.
— Какая же это ерунда — это перелом!
