— Ты должна быть уже достаточно опытна чтобы понимать, что я имею в виду. Хотя твой твердолобый герой-любовник вряд ли просил тебя о столь изысканных удовольствиях. Полагаю, Ян был весьма банален в своих желаниях, — он издевательски улыбался, щуря лихорадочно блестящие глаза.
Дея попыталась спрыгнуть на пол. Но Влад был уже всецело поглощен своей отвратительной идеей и не позволил ей этого сделать. Его пальцы засветились нехорошим красным свечением, и он принудил Дею вернуться на место.
— Если ты не сделаешь этого добровольно, я заставлю. А ты должна будешь принять это как часть меня. Ты ведь меня любого принимаешь, по неизвестной тебе причине, не так ли?
Дея смотрела на него с ужасом.
— Ты хочешь унизить меня, чтобы я стала тебе противна? — выдавила она. —Так ты пытаешься избавить свое сердце от любви ко мне?
Влада передернуло от того, насколько точно она определила истинную причину его дикости.
— Ну, так заставь, — прошипела Дея, скалясь. — Хочу, чтобы ты сам стал себе противен.
Влада ее слова ошпарили словно кипяток, и он заставил (впрочем, почти сразу пожалев об этом). Он обещал, что перестанет ей манипулировать, как только она попросит его остановиться. Но она не просила, она позволила ему оскорбить их обоих.
В чувства Влада привело отсутствие их у Деи. Когда девушка, издав последний стон, неуклюже съехала со стола, он еле успел подхватить ее, прежде чем она ударилась об пол.
Держа на руках обмякшее тело любимой, он остро ощутил, что изуродовал, обезобразил своей извращенностью их связь. Затмение, так очернившее его сердце и разум, вдруг отлегло, оголяя тошнотворность всего происходящего.
Влада замутило. Он боялся и желал этой тошноты. Желал, потому что думал, что тогда извлечет из себя эту одиозную чушь, а боялся то того, что вместе с мерзостью он вытошнит всего себя целиком.
Плохо отдавая отчет своим действиям, он словно в тумане взял Дею на руки и отнес на кровать. Истово заворочал простынями, кутая ее словно в кокон, бормоча при этом одно единственное.
— Прости, прости, прости…
Дея открыла глаза, и Влад одернул руки, будто его застали за чем-то неприличным. Ее тяжелый взгляд, который она вбивала в него, заставил Влада попятится, снова прячась за полы тонкого халата.
Не говоря ни слова, Дея высвободилась из белого кокона и встала пред ним во весей своей обнаженности. Владу даже показалось, что он как-то уменьшился, она же напротив, сбросив с себя белые оковы, переродилась. Но не из куколки в бабочку, а из чего-то хрупкого, детского в скальное и холодное.
Раньше он думал, что Дея — это взрывоопасная смесь в хрупкой хрустальной скорлупке. Он и хотел разбить стенки сосуда, в котором она обиталась и страшился этого. Теперь же он отчетливо понимал, что не знал ее ни раньше, ни теперь. Влад околевал от ее холода, пока Дея не отвела свой обмораживающий взгляд. Подняв с пола плащ, она сокрыла свою невозможную красоту и молча ушла, не удостоив Влада ни прощанием, ни коротким взглядом. А он так и стоял примороженный, пока не спохватился и не понял, что она уходит не только из его дома, она сейчас из жизни его исчезает.
Нагнал он ее уже за воротами.
— Прости, — прошептал он, хватаясь за ее накидку, как за последнюю надежду.
— Конечно, прощу, — неожиданно ответила она, не оборачиваясь, — ведь я люблю тебя. А сейчас дай мне уйти.
И она действительно ушла, так и не обернувшись, оставив Влада стоять в столбняке.
Тонкая фигура удалялась, а Ведом вновь завладевала злость. На всю эту спесивую дурость, на себя, на Дею, за то, что она позволила ему, сделать это с ними. Она и сейчас оказалась сверху, раздавив его тем, что не предотвратила этого безумия, позволила совершить над собой надругательство.
Знала ли она, что стыд может быть таким разрушающим? Понимала ли, к чему приговаривает его, когда спровоцировала на это? Скорее всего, она и не осознавала всей глубины его извращенности. Не могла даже представить, степень своего незнания его натуры, в силу собственной неопытности. Но он-то, он-то хорош! Вед он получается тоже себя не знал!
Когда ее фигура исчезла за поворотом, Влад ощутил нестерпимую пустоту. Не было больше ориентира, точки возврата, смысла. Смысла в самом себе не было! И он побежал.
Щебенка впивалась в его босые ноги, пару раз он налетел на булыжники, отбив пальцы, но боль существовала отдельно от него, он же догонял ту, в которой сосредоточился сейчас смысл всего его существования.
— Заставишь меня вернуться? — спросила она, останавливаясь, но не оборачиваясь, когда его шаги были уже близко.
— Нет, попрошу.
Она развернулась, и Влад внутренне содрогнулся. На ее лице не было ни слез, ни отвращения, ни ожесточенности, вообще ничего не было. Пустое лицо. Словно все, что до этого отражалось в нем, являлось лишь карандашным рисунком, который взяли да и стерли ластиком.
Все, что он хотел ей сказать, тут же вылетело из головы.
— Вернись и позволь мне, быть собой, — только и смог он выдавить в это пустое нечто.
— А сейчас ты что, Яна изобразить пытался? — спросила она безразлично.
