Про то, что он вряд ли мог отказаться от Деи даже теперь, он и так знал. Но сегодня случалось нечто такое, что будет заставлять его прощать и принимать все что угодно, лишь бы это опьянение не заканчивалось.
Когда сумерки сгустились, превращаясь в непроглядную тьму, Дея, наконец, уснула. Влад любовно погладил ее по животу, провел по слегка разгладившейся талии и лег рядом, набрасывая на них одеяло.
Он долго не мог заснуть, все слушал ее дыхание, наслаждался ароматом, вспоминал слава, которые она шептала: «вот как я люблю тебя, Влад, вот, что ты со мной делаешь».
Это ее признание и смелость, которой так не хватало ему, раздробили-таки тот кожух, в который он успел себя вчера поместить. Влад больше не боялся уязвимости, он обрел мужество, то которое у Деи было изначально. Он положил ладонь на плотный, белый живот и увидел то, чего так боялся — крохотную теплящуюся в ней жизнь. И эта новая жизнь, больше не пугала его, потому что она не отнимала у него ни саму Дею, ни ее любовь.
Дея пошевелилась, приоткрыла рот и едва различимо прошептала во сне его имя, Влад уткнулся в копну волос, утирая не прошенную влагу, а потом тихо заснул, прижимая к груди ее руку.
Ян не знал, сколько времени уже скитается по подземелью, знал он только одно — провиант заканчивался. Конины оставалось всего пара кусков, грибов и ягод и того меньше, вот кореньев было предостаточно, но они как выяснилось в сухом виде были мало съедобны. Зато Ян отыскал щель в кладке, из которой сочилась тонкая струйка воды. Он оставлял там бутыль на ночь, и та набиралась до половины. Вода была с привкусом металла и плесени, но все же это было куда лучше продукта собственной жизни-деятельности. Пару раз Ян всерьез подумывал о свежей крысятине, но представлять, как он жует сырое мясо, было омерзительно и он откладывал этот деликатес на совсем уж крайней случай.
Привязка к источнику воды, заставляла его постоянно возвращаться в одну и ту же точку, и это сильно тормозило поиски. В первые же три дня Ян наскоро обследовал все четыре тупика, но не нашел ни лазов, ни замков, ни плохо укрепленных кирпичей.
Три кристалла уже окончательно израсходовали весь запас солнечного света и требовали подзарядки. Оставался последний, который мог прослужить не больше недели и то при условии строжайшей экономии заряда. И Ян экономил, передвигался на ощупь, благо почти все ходы он уже чуть ли не заучил, а кристалл использовал лишь при повторном, тщательном осмотре тупиков.
Так он лишился того последнего, что у него оставалось — света. От промозглости и сырости кожа его посерела, в груди будто кроты скребли, по ночам мучил кашель отгоняющий крыс, которые, впрочем, после той знаменательной ночи и так его сторонились. Отчего это происходило, Ян не понимал, но такое положение дел его вполне устраивало.
Мысли парня становились совсем уж простыми, незатейливыми. Он мечтал о еде, мягкой постели или хотя бы об охапке прелых листьев, об очаге, о свете и свежести. О Деи и полетах на Маюн он думал как-то отстраненно, скорее, по привычки. Такие мысли сейчас казались неуместной роскошью, чем-то нереальным хоть и происходящим когда-то с ним самим. Во сне ему грезился изобильный, приветливый лес, потрескивающий костерок, припекающее солнце и порывистый ветер, иногда горячий бульон и пойманная дичь жарящаяся на углях.
Все стало просто, обыденно, замкнуто. И хоть Ян и мечтал о незатейливых радостях, которых был лишен, убежать из своего добровольного плена, пожалуй, уже и смог бы. Он даже начал бояться той жизни, которая ждала его там на поверхности. Здесь все было просто, незамысловато. Встал утром или может не утром (даже это здесь было не важно), перекусил, сходил за водой, на ощупь добрался до одного из тупиков и давай каждый кирпичик скрупулезно исследовать. Все предсказуемо, ясно, просто. Он начинал привыкать к этому примитивному, почти животному существованию. Только мечта и остатки еле треплющейся надежды не позволяли ему оскотиниться. А может и поиски эти он вел скорее по привычке, а не из-за тех побуждений, что руководили им прежде.
Но так или иначе, а два каменных коридора он уже исследовал достаточно подробно, чтобы убедиться в том, что они крепко накрепко запечатаны. В третьем он копошился уже второй день и вот, наконец, наткнулся на нечто странное. В хорошо сохранившейся кладке из довольно-таки ровных блоков, инородной заплаткой выделялся круглый камушек. Когда Ян расчистил его, то увидел вырезанный на нем символ знакомый с детства — коловрат.
Ян аж подпрыгнул. Не ожидал он увидеть на Хоре славянский символ Сварога. Он не сомневался, что восемь лучей отходящих от центра и загибающихся на концах даже здесь в Багорте олицетворяют небесное светило. И как-то сразу вспомнились два непонятных слова, которые ему когда-то растолковывала Дея — посолонь и противосолонь. Что-то такое она говорила о ходе по солнцу или о ходе простив светила. Ян заворочал мозгами, размышляя вслух:
