Сегодня Фелуруш гудел от волнения, потому что Аран Эндор откликнулся на его зов.
О, нет. На их зов.
Энгвар стоял перед мостами, под перекрестьем сотен взглядов обычных орков, пока не познавших силу каранглира. Все смотрели на левый мост и площадь перед ним – на краю глубоких расселин, похожих на пылающие шрамы.
Жители собрались на подмостках, лестницах и карнизах Фелуруша – города, что рос не вширь, но ввысь. Дети болтали босыми ногами и глазели на дорогу, откуда ожидалось появление Аран Эндор и его слуг.
Энгвар уже понял, что каранглир цикличен, как жизнь и смерть. Забирал одно, рождал другое. И даровал пьянящую, словно нежность убийства, мощь, связывая всех причастившихся в нечто единое, большее и слаженное, чем когда-либо.
Ему это понравилось. Больше не один Энгвар, но все, кто ждал Аран Эндор и уже знал глубинный голос алой музыки в своей крови, желали делиться ею. Донести до каждого мужчины, женщины или ребенка.
За спиной Энгвара выстроились все, кто должен был стать новыми солдатами – первые, кто разделил с ним новую силу. Лучшие из лучших. Все, кто поначалу считал себя ранеными, а на деле удостоился благословения, стали голосом новой музыки, предвещающей необратимые изменения – может быть, и не только в их крепости, но в целом мире. Он слышал их волнение, чувствовал нетерпение, будто орки перешептывались рядом с ним – не наяву, но в разуме. Присутствие этой армии обволакивало обжигающе пьяной волной силы, невероятного единства во множестве лиц – эти души укрепляли его своей силой и возносили в потоках мощи.
Пьянее самого хитрого убийства. Слаще жизни, что сцеживается по капле, когда берешь след. Лучше самой желанной победы. Тягучее, как красный сироп, который липнет к телу, словно солнечно-рубиновая патока. Нежно. Великолепно.
Энгвар почувствовал приближение Аран Эндор еще до того, как на главной дороге Фелуруша появились всадники. Король всегда объявлял о себе именно так: этим необъяснимым ощущением тяжести пространства, ужаса вязкой вальяжной силы, которой хотелось коснуться, как великой святыни, поцеловать хотя бы край плаща, чтобы тебя миновал кошмар.
Сколь бы огромным ни казался город, для Аран Эндор он всегда был мал.
Солдаты за спиной Энгвара стояли, будто мучительно разрываясь между двумя силами – первая, до боли знакомая, понуждала их пасть на колени и умолять о благословении, просить хотя бы взгляда. Выть от восторга и страха, потрясая оружием. Вторая, новая и неизведанная, вскипала ощущением пьянящей мощи, жаждой убийства во имя первой, и призывала перестать бояться чего бы то ни было, погружаясь в тот рубиновый поток, что бушевал в их крови и стал общим для всех.
Она звала их перестать бояться даже того, кто ими правил.
А потому они стояли, растерянные и немые.
Наконец каждый в городе увидел всадников на пятерке роскошных лошадей. Энгвар слышал вздох, пронесшийся по Фелурушу при виде блистающих самоцветов в Железном Венце Ангбанда.
Энгвар видел янтарно-зеленые самоцветы в гриве кобылы Аран Эндор и черный плюмаж на конском налобнике, собранный из пушистых перьев хильдориэнской птицы-камелуса.
Плюмаж вторил столь же пышному гребню-эгрету за королевской короной. За десятилетия Аран Эндор ни капли не изменил своим привычкам в одежде. Как и всегда: обязательно черное, обязательно – смешанное со столь яркой тканью, что резало взгляд после нищеты Фелуруша.
На этот раз блистал желто-изумрудный шелк цвета спелых яблок. И на облачно-пышных рукавах дублета, и на самом дублете, и на перчатках.
«Он тоже здесь. Конечно же».
Эскорт был мал: всего четверо, считая Тар-Майрона и Лангона. По телу прокатилась волна необъяснимой ярости при виде старого врага, закипела в горле фонтаном горячей крови. Они откликнулись на его появление, и песня в их крови подхватила ненависть, разнося и усиливая ее, хаотическую и гневную.
Тар-Майрон держался в седле с королевским безразличием, столь же неколебимый, как и во время казни его женщины.
А еще их разозлили камни. У эльфийских самоцветов в железном венце Аран Эндор тоже был свой голос, который Энгвар теперь наконец-то различал – едва слышимый, отвратительный своей прозрачной невесомостью – как паутина, которую хочется разорвать, рыча и шипя вместе с каждым, кто стоял за спиной. Свет бил яростно, будто желая выжечь ему глаза, слепил, как никогда прежде, и гневный шепот сплетался с голосом каранглира в крови, бунтующего, как напуганная лошадь.
«Мы злимся. Мы напуганы. Мы ненавидим их. Спаси нас от них».
Им, на мосту, хотелось одного: крови. И погасить этот жгучий свет.
«Думаешь, действительно стоило оказывать ему такую честь?»
Мелькор и бровью не повел в ответ на вопрос Майрона, невзирая на то, что осанвэ коснулось разума с несвойственной майа деликатностью.
Футов за тридцать от моста его кобыла самым непристойным образом лязгнула зубами, дернула повод и демонстративно задрала хвост, намереваясь облегчиться на глазах у всего Фелуруша. Ей не нравились ни Энгвар, ни душная жара, ни дорога в нутро Тангородрима.
Айну поторопил Ашатаруш хлыстом, и лошадь, недовольно всхрапнув, двинулась с места.
