Усталость Хелен теперь стала сравнима с тем, что она испытывала на больничной койке. По крайней мере, воздух вокруг леса заметно светлел, возвращая себе недавний водянисто-серый цвет, и дождь принес свежесть, а не клаустрофобию.
Хелен продолжала двигаться сквозь подлесок, стараясь как можно меньше шуметь. Она была уверена, что сейчас увидит кровавое месиво после катастрофы.
Она достигла загона для пони, и ее догадка подтвердилась.
<p>45</p>По тоннелю среди влажных стен устало спускались четыре существа – все дальше, глубже, к огням, ждущим среди скал, туда, где проход был шире. Из тьмы – снова к свету, из осады – на свободу.
По камню шлепали босые ноги; мучительный хрип старика смешивался со свистящим перешептыванием матери и сына, который теперь нес ее в жилистых руках, бросив коляску далеко позади.
– Не надо идти дальше, сынок. Финн, забери меня домой, отнеси обратно.
Шмыгая носом, Финн тихо ругался. Его расстроила потеря собак и драгоценного урожая, который он сам, как Джон Ячменное Зерно, возделывал на камнях.
– У нас дома полиция. Должно быть, все видели – неприятное зрелище. Старую Крил отворили нараспашку. Нам нужно в убежище, матушка, теперь больше некуда.
– Убежище? Я ему не доверяю. Адриан – нехороший сосед.
– Он должен нам, и наш договор – заключенный как раз на такой случай – остается в силе.
– Я тяжелая, сынок?
– Еще недолго осталось. Нас ждет машина. Мы в безопасности, клянусь.
– «Они шевелятся», – это она мне сказала, сынок, когда я так глубоко опустилась в первый раз. Мэдди ее звали, Мэдди Гросс. Я тебе говорила это? Финн?
«Джесс чувствовала себя такой хрупкой и испуганной, оказавшись на той глубине в первый и последний раз, но Мэдди напугалась куда больше. В луче своего фонарика Джесс увидела лицо девчонки в красных ботинках, которую заманила в карьер, и поняла, что Мэдди была и оставалась ребенком. Такая юная.
Девчонка, Мэдди, тоже видела в той палате, на стенах, движение.
Все произошло так давно, но Джесс до сих пор помнила свою усталость и похмелье. Ее разум помутился – она уже давно принимала и курила всякое, как и остальные на ферме. Джесс была открыта зову тьмы, и уголком глаза, там, где свет фонаря становился слабее, на разрисованной каменной стене, она заметила движение, похожее на шевеление тела под простыней, – дрожь, рябь.
– Пойдем назад, – сказала та девчонка, глядя на фонарь.
Но Джесс, невзирая даже на неестественные движения в палате и на испуг юной Мэдди, продолжала ненавидеть эту хорошенькую дурочку – настолько свежа была рана от предательства. А воспоминание, как та вернулась в поле к их костру, вся румяная после того, как Тони поимел ее в их доме, только сильнее эту рану разбередило.
Ненависть вспыхнула в Джесс древним зеленым пламенем, словно в глупой ревнивой крестьянке из старых песен, что Тони так любил. Джесс уже вошла в красноту, хотя тогда еще этого не знала и видела все по-другому.
Девчонка не лгала, и глаза Джесс тоже говорили правду – животные на стене снова зашевелились: под полосатой шкурой нарисованного стада перекатывались мускулы, головы поднимались и опускались естественными движениями, белые глаза двигались – звери ожили.
Но стоило Джесс снова посмотреть туда, где она впервые увидела движение, все фигуры снова застыли, словно ей просто показалось, будто линии из угля скользят по скале.
