Багрянец полностью

Встречу с адскими псами Крил могло пережить только умнейшее из человеческих племен: они скрывали свой аппетитный запах, надевая такие же головы, как у чертей, и окрашивая свою плоть в тот же цвет. Они научились набивать глубокие животы Крил и освежать жуткую корзину новыми костями, и тогда псы охотились для людей, как для того великана, а людям доставались их объедки.

Джесс выучила эту песню и другие песни на древнейших языках запада, дошедшие до нее; в определенное время их еще можно было услышать под землей вместе с дудочками. Вскоре она гордо распевала их во весь голос гортанным наречием. Тони оказался почти бесполезен, и роль Джона Ячменное Зерно досталась Финну вскоре после того, как его застали за жертвоприношением черных ягнят вместо учебы. Мать учила сына дома, так как ни в одной из школ он не задерживался, но потом он вырастил новый урожай, которым накормил каждое дитя красноты на мили вокруг.

Научившись искусству ведуний видеть в темноте, Джесс узрела: прошлое красно, а будущее – тем более. Краснота вечна. Все в мире изначально красно и будет красно снова.

Конец мира был недалек, и она увидела, насколько он красен. А еще она узнала, что в каждом сердце краснота может скрываться очень глубоко, но тех, кто ей не покорялся, никогда не спасали.

Полицейские радио затрещали внутри сарая. Затем раздался голос:

– О господи. Там… только посмотри на это.

Хелен держалась подальше от провала дымившейся двери – изувеченные останки, разбросанные внутри и снаружи, вызывали тошноту. Она осталась на дороге под моросящим дождем, чувствуя себя хрупкой и бесполезной в куртке из больничного бюро находок, которая была ей велика. Но когда один из констеблей в следующий раз выйдет из сарая, она попытается привлечь его внимание. Скоро приедет еще больше полицейских – и врачей. «Пожалуйста, скорее».

Понимание приходило короткими вспышками, и Хелен напрасно пыталась как-то связать мысли; но неверие и смятение смешивались с облегчением. Все закончилось, и Хелен выжила – снова. Скоро она воссоединится со своей семьей, а больше ничего значения не имеет.

Но тут из прохода между двумя ветхими сараями вышла женщина. Она неровно шагала босыми грязными ногами, немытые волосы колтунами свисали на лицо, но красной краски при этом не было, и женщина оставалась одета. Худи и спортивные штаны на ней тоже страшно испачкались и не подходили погоде.

В руке она волочила длинный кусок дерева, один конец которого дымился. Женщина направлялась к отделенной от тела тощей красной руке, одиноко лежавшей на дороге.

Нагнувшись, женщина ахнула и взяла что-то из ладони грубо ампутированной конечности. Это что-то напоминало камень; женщина осматривала его, потом отвлеклась на что-то в листве дерева у дороги.

Откинув со лба прядь темных и неопрятных волос, она стала вглядываться в ветки, потом в сточную канаву вдоль дороги, затем, словно почувствовав чужое внимание, повернула голову, и ее взгляд упал на Хелен.

Даже на расстоянии они узнали друг друга.

Неряшливая женщина перед Хелен оказалась журналисткой Кэт.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Хелен видела, как проступает понимание в слишком белых, слишком широко распахнутых глазах на измазанном засохшей кровью и почвой лице.

Кэт повернулась лицом к ней и сухим, хриплым голосом позвала:

– Хелен?

Та не ответила. Эта женщина отдала ее красным людям, заманила в это ужасное место, где чуть не отняли ее жизнь, втянула в это неестественное дело ее семью – маленькую дочку и старенькую маму. Полицейские в сарае должны были знать: Кэт здесь, и она – часть всего, часть абсурдной истории, рассказанной Хелен на больничной койке офицерам и детективам, не поверившим ей. Хелен посмотрела на сарай и открыла рот, чтобы позвать.