— Это не обсуждается, — сказал Кормак, поднимаясь. Его голова почти касалась крыши убежища. Он построил его таким, чтобы самому можно было ходить, не нагибаясь.
— В этот раз я не уеду, — ответила Вера. — Не снова.
— И что ты будешь делать? Жить здесь? Одна?
Вера тяжело вздохнула, опустив голову: — Ты мог бы остаться.
Кормак пересёк комнату и обнял её: — Ты знаешь, почему я не могу.
Нет, он не мог остаться. Но и это не была жизнь для двадцатилетней девушки. Она заслуживала большего.
Она заслуживала лучшего в этом мире.
— Она может поехать со мной, — сказал я, резко вставая и помогая Лайле подняться. Может быть, Кормак и мог жить вдали от цивилизации. Может быть, он даже смирился с этим. Но это не жизнь для Веры.
— Что? — Кормак резко обернулся, на его лице появилось яростное выражение.
— Ты действительно хочешь, чтобы это стало её жизнью? — я обвёл рукой убежище.
Его взгляд метнулся к крыше, которую он сам построил над их головами. Но выражение гнева исчезло быстрее, чем я успел заметить. Он наверняка думал об этом уже раньше. Наверняка представлял будущее и понимал, что так долго продолжаться не может.
Это была не та жизнь, которую он хотел для своей дочери.
Он повернулся к Вере и грустно улыбнулся. Но когда заговорил, его голос был твёрдым. Неоспоримым: — Ты поедешь с Вэнсом.
Может, он ожидал, что она начнёт спорить.
Но Вера лишь тихо ответила: — Хорошо.
25. ЛАЙЛА
С момента, как мы проснулись в убежище этим утром, я была готова уйти с этой горы.
Но для Веры утро наступило слишком рано.
— Может, мне остаться? — Вера потянулась, чтобы снять рюкзак с плеч, но Кормак остановил её, положив свои руки на её.
— Нет, любовь моя. Тебе нужно идти с Вэнсом.
— Но, папа…
— Ты была права, — он склонился и поцеловал её в лоб. — Мы не можем так жить вечно. Ты не можешь так жить.
— А как же ты? — в её глазах блестели непролитые слёзы. — Ты останешься?
Он нежно коснулся её щеки, подарив ей грустную улыбку, но ответа не дал.
Её уверенность в этом решении пошатнулась со вчерашнего вечера.
У Кормака же, напротив, она укрепилась.
Наступил рассвет. Заснеженные горные вершины, высоко над нашими головами, окрасились в канареечно-жёлтый цвет. Света едва хватало, чтобы разглядеть тёмный лес, через который нам предстояло пробираться к грузовику Вэнса.
Если повезёт, мы успеем вернуться, чтобы я смогла позвонить своим братьям и сказать, что мы не присоединимся к их поискам сегодня, чтобы они не волновались.
Но вместо этого, как только мы покинем эти горы, мы сразу отправимся ко мне домой, чтобы спрятать Веру, обдумать план и, надеюсь, немного отдохнуть.
Усталость сказывалась на мне всё сильнее: голова гудела от недосыпа, а натруженные, ноющие мышцы казались вялыми.
Ночью в этом тесном укрытии никто из нас не выспался. Кормак предложил спать на земле, отдав Вере свой спальный мешок. Я не захотела ложиться на его место — Вэнс, кажется, почувствовал это, и предложил Вере лечь туда вместо меня. Мы же с ним устроились на её постели, свернувшись вдвоём.
Он обнимал меня всю ночь. Его сердце билось у меня за спиной, наши одежды и тонкое одеяло служили защитой от холода. Ещё нас согревал маленький костёр, который Кормак поддерживал до самого утра.
Но спалось нам всем беспокойно. Секунды казались часами. Никто в этом укрытии не мог по-настоящему расслабиться.
Мы боялись наступления утра.
Утро принесло бы боль.
Необратимые перемены.
И разрывающее сердце прощание.
Вэнс стоял рядом, его ладонь лежала на моей пояснице, готовая поддержать, если я вдруг пошатнусь.
Было больно смотреть, как Вера и Кормак прощаются. Эти двое, которые четыре года опирались только друг на друга. Они делили горе. Они делили эту немыслимую трагедию.
Рассказ Кормака вновь и вновь прокручивался у меня в голове минувшей ночью. Картина, которую он нарисовал — Нора, та ночь — была слишком яркой.
Я, наверное, тоже задушила бы её.
Моя рука невольно потянулась к горлу. Синяков и боли больше не осталось. Я полностью исцелилась, и внешне, и внутренне.
Осталась только ненависть к Кормаку. Но этим утром она изменилась.
Она стала тусклой и хрупкой.
Смогу ли я когда-нибудь быть полностью благосклонной к Кормаку Галлагеру? Нет. Во мне всегда будет немного злости, возможно, даже капля страха, когда я буду вспоминать его лицо и шрам, пересекающий его щеку.
Но ненавидеть его я не буду. Жалость — да. Но не ненависть.
— Обними меня, — сказал он Вере, притягивая её к себе.
Она разрыдалась, её тело затряслось в его объятиях.
— Я люблю тебя, папа.
— И я люблю тебя, Вера, — он поцеловал её в волосы, судорожно сглотнув. Он изо всех сил сдерживал слёзы, но это давалось ему нелегко. — Никогда не забывай, как сильно я тебя люблю.
— Мы ещё увидимся?
— Конечно.
Это прозвучало как ложь.
Вэнс опустил голову, его челюсть напряглась, пока он пытался справиться с эмоциями.
Никто не мог знать, увидит ли Кормак когда-нибудь свою дочь снова. Любой другой на его месте мог бы отказаться от предложения Вэнса. Мог бы настаивать на том, чтобы Вера осталась с ним.
