Первую тарелку официантка поставила перед Торианом. Там лежали полдюжины ломтиков мяса молодого барашка, сверху обгоревших до угольков. Однако когда Ториан потыкал в них ножом, выяснилось, что внутри они красные, недожаренные и с кровью.
В баранине ощущался чеснок и тот неожиданный лимонный привкус, который понравился Ториану, — точно так же, как и смесь других специй, ему незнакомых. Не спеша он отправил в рот первый кусок. Надо еще о многом поговорить, а времени мало, но не стоит комкать свою последнюю трапезу.
Будь у Ториана выбор, он никогда бы не очутился в этом ресторанчике — хотя бы потому, что раньше никогда о нем не слышал. Он бы предпочел, чтобы его последней трапезой стал праздничный обед в День Благодарения, потому что это была его любимая трапеза дома — то есть в Хардвуде.
Нет, снова нет, сначала он был прав: дома. Его любимая трапеза дома.
— Ты, юный Ториан, будешь все делать так, как решил раньше, держа глаза и разум открытыми, не забывая, кто ты и что ты. Ты — Ториан дель Ториан, сын Ториана дель Ториана и Карин Релке Торсен, и должен вести себя соответственно.
Юный Ториан склонил голову. Это уже был не поклон-укор, а поклон, означающий вынужденное согласие. Вынужденное, но тем не менее согласие.
— А теперь, друзья мои, — сказал Ториан дель Ториан, поворачиваясь сначала к Билли Ольсону, затем к Джеффу Бьерке и напоследок поглядев с любовью на своего свертброра, своего собрата по оружию, на Мэгги дель Альберт, — давайте насладимся обедом.
Все четверо уныло ковырялись в тарелках. Впрочем, у Торри, как видел его отец, точно была на то причина: хватило бы одного вида лепешки из измельченной говядины, покрытой бледным и ужасного вида зеленым сыром, чтобы лишиться аппетита — даже перевари он ее отвратительное название.
Ториан дель Ториан еще раз откусил кусок баранины.
Чудесно.
Птица, должно быть, заметила их накануне, но Йен увидел ее лишь утром, когда они снялись с лагеря и вышли из соснового бора на тропу.
Сначала он принял птицу за орла — выше в горах водилось немало орлов, вивших гнезда под самыми облаками. Но… И голова не как у орла, и крылья не орлиные. Йен почти сразу понял: это либо Хугин, либо Мунин.
Хорошо бы возвращение воронов на Харбардову Переправу не означало появления поблизости Харбарда, или Одина, или как он там себя сейчас называет. Йен был высокого мнения о своих дарованиях, но его с «Покорителем великанов» Одину хватит на один зуб, даже если Один будет без своего копья, Гунгнира, а Гунгниром он способен, самое малое, уничтожать целые армии.
Впрочем, совершенно бессмысленно изводиться по этому поводу — точно так же, как в детстве не стоило гадать, что делать, если русские — то есть Советы: в те времена еще существовал Советский Союз — таки запустят свои ракеты.
Почему-то эта мысль не оказала того успокаивающего воздействия, на которое уповал Йен.
— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать, Йен Серебряный Камень? — спросил ехавший на пони Валин.
Это униженное подобострастие, все более усугублявшееся, уже успело навязнуть в зубах, однако Йен тут был бессилен. Стоит найти Валину какое-нибудь занятие, как тот с радостью за него хватается — к примеру, он на удивление быстро сплел спальный коврик из сосновых иголок, — а потом просит еще работы. Если Йен отвечал «нет», Валин через минуту или две приходил к выводу, что теперь-то Йену Серебряному Камню наверняка что-то требуется, просто Йен Серебряный Камень по каким-то причинам забыл об этом упомянуть.
Йена это не бесило только потому, что он запретил себе беситься.
Птица, кружившая высоко в небе, спустилась пониже.
Да, Хугин или Мунин, это опять я, подумал Йен.
Ворон сделал еще два круга, а затем улетел на юг.
До избушки добрались сильно за полдень; Йен пошел вперед пешком, велев Валину вести лошадей вверх по склону и притом не спеша. Неплохой компромисс: лошадям надо отдохнуть, а у Валина появилась работа, хотя кобыла Йена, обычно смирная, протестующе ржала, недовольная тем, что ее ведет в поводу вестри. Чем Йен остался доволен. Пусть Валин сам с ней управляется. Они прекрасно поладят: цверг будет все время спрашивать, не может ли он что-нибудь для нее сделать, а она будет ржать, требуя, чтобы он отпустил поводья.
Может, угомонятся, поженятся и даже заведут забавного вида детишек…
Йен ускорил шаг.
Он узнал Арни Сельмо издали только потому, что ожидал его увидеть.
Тот изменился, но не так сильно, как рассчитывал Йен. Арни по-прежнему был кожа да кости, хотя Йену показалось, что старик слегка поправился. И понятно: Арни в самом деле слишком стар, чтобы наращивать мускулы.
Однако лысина исчезла, а седые волосы, некогда коротко стриженные, отросли: теперь при ходьбе у Арни за плечами металась из стороны в сторону туго заплетенная косичка. Цвет лица у него всегда был мучнистый — после многих лет, проведенных при свете шипящих флуоресцентных ламп в аптеке, — но лицо и шея сильно загорели, а поднимаясь со стула, стоявшего на переднем крыльце дома, и спускаясь по тропинке, он держался прямо.
