"И да Господь, наш Единственный Властелин, – искренне молился старик, – всегда держит над сыном свою благословенную длань! Пусть и впредь Ицгару способствует удача! У меня же, как будет, так, значит, и должно быть…"
Плохие предчувствия не оставляли Нимрода ни дома, ни в пути, ни в проклятом Риме.
К концу четвертого дня месяца нисан корабль был загружен амфорами с вином, финиковым медом, корзинами сушеного инжира, плодами рожкового дерева, множеством сосудов с оливковым маслом нового урожая, а также большими настольными светильниками с тридцатью девятью рожками, изваянными Элькой. Все это высоко ценилось на рынках Столицы мира, и особенно среди многочисленной иудейской общины.
Прочная палубная надстройка вмещала двадцать пассажиров. Среди них находился ничем не выделявшийся пожилой мужчина. Его одеяние было добротным, но не дорогим – так, обычно, одевались, в дорогу зажиточные купцы, чиновники и другие люди, имеющие неотложные дела в Риме.
Лишь вблизи, при внимательном рассмотрении можно было узнать в хорошо загримированном пассажире старейшину Синедриона рава Нафтали.
Его внешность была настолько изменена, что сам начальник таможни яффского порта, предельно осторожный римлянин, ничего не заподозрил.
В Риме, как было принято, корабль Нимрода встретили представители большой иудейской общины города. Их очень тревожило растущее напряжение в Иудее и особенно происходящее в Иерусалиме.
Прибытие в Рим высокого гостя, представителя Синедриона, как читатель уже знает, произошло в глубокой тайне. Эту тайну знали лишь те, кому положено было знать. Однако у этих людей были семьи и близкие друзья, у тех, в свою очередь, были такие же близкие друзья и подруги… Короче, вскоре о прибытии в Рим личного посланника самого Первосвященника стало известно всей обширной общине иудеев Рима.
И каждый делал всё возможное, чтобы рава Нафтали принял лично император, а не какое-нибудь второстепенное лицо.
В имперскую казну была внесена большая сумма денег. Однако доверенные люди императора требовали внести не меньшую сумму, также и на его личный счет.
Последнее было осуществлено с участием купца Нимрода. Он пожертвовал все свои сбережения, считая, что тем самым искупает свою вину перед погибшим сыном и спасает от неизбежной гибели многих других сыновей.
Император был в хорошем расположении духа и явно симпатизировал священнослужителю, представшему перед ним, во всем великолепии храмовых одеяний.
На госте был белый длинный хитон-кутонет, ниспадавший до самых ступней. Поверх хитона длиннополая голубая мантия-меиль с короткими рукавами, однако, без золотых колокольчиков, характерных лишь для мантии Первосвященника. Талию гостя охватывал широкий пояс-авнет, расшитый золотом и драгоценными камнями.
Поверх всех этих одежд был накинут сверкавший белизной плащ, сотканный из тончайшего шелка – символа смирения и скромности, ибо шелковую нить создают черви – эти всегда покорные и смиренные труженики.
Торжественный наряд дополнял светлый льняной тюрбан-мицнефет, с вплетёнными в ткань голубыми нитями.
Нафтали, приветствуя императора, чуть преклонил голову, замер. Затем передал прошение Ионатана – Первосвященника Иерусалимского Храма. В послании была изложена нижайшая просьба остановить назревающее кровопролитие в провинции Иудея.
Из рук Нафтали прошение приняла
Затем она отступила к своему столику, находящемуся у ног императора, внесла в объемистый журнал содержание полученного документа, передала
– Читай! – приказал властелин.
Внимательно выслушал, помолчал и, глядя гостю в глаза, спросил:
– Кто сделал первый шаг, спровоцировавший кровавую вспышку на Храмовой площади?
– Солдат первой центурии, Пятого легиона, – спокойно произнес Нафтали. – И прокуратор Куман направил на беззащитную толпу войска. Было убито и ранено тридцать семь человек, праздновавших Песах…
Пропустив мимо ушей, сообщение о пострадавших, император спросил: – Тот, которого Куман велел казнить?
– Да, – последовал ответ Нафтали. – Тридцать семь безвинных – далеко не весь кровавый счет наместника Кумана, до этого Куман велел казнить двести пять ни в чем неповинных иудеев. И это, как понимает Ваше Светлейшее Величество, более чем достаточный повод для обширных волнений в провинции. Мы это осознаем и со своей стороны, делаем всё возможное, чтобы избежать столкновения…
Возникла тревожная пауза.
– Ваше Светлейшее Величество, – взмолился Нафтали, – только вы властны остановить назревающее кровопролитие!
Император некоторое время размышлял. Ему припомнились и многие другие ранее поступавшие жалобы на Кумана. Он приказал журналистке:
– Пиши!
