От этих мыслей Ицгар чувствовал, как его заполняет волна теплых чувств и глубокой печали. За долгих пятнадцать лет он сросся со своим учителем, другом, вторым отцом.
Множество стран увидел с ним Ицгар, плавая на кораблях и двигаясь по бесконечным караванным дорогам.
" Но что для нас, купцов, хорошо, – говорил Нимрод, – так это открывающиеся возможности торговли во всех владениях необъятной Римской империи.
Очень большое, но единое торговое пространство. Единые деньги, единый язык, нет непосильных таможенных налогов …"
Пожалуй, здесь Нимрод немножко лукавил, отмечает про себя Ицгар, в каждой римской провинции местные власти, как могли, грабили купцов, проезжающих по их территории. Эти власти не очень принимали римские законы и их идолов, называемых богами.
Да и язык римлян с трудом приживался. Так например, в его родной Иудее, кроме небольшой группы богатых соотечественников, перешедших на службу к римлянам, для большинства населения страны повседневным оставался родной иврит либо арамейский.
Но в чем-то Нимрод прав, рассуждал Ицгар, охранный папирус, подписанный лично императором, стоил очень дорого, зато во всей империи служил волшебным жезлом, открывающим для них любые двери Нимроду и ему, Ицгару. Однако много ли таких счастливых людей, обладающих подобным папирусом?
Он вспомнил, как полтора года тому они с Нимродом отвезли в Рим золотой шлем и наплечную брошь, крепящую пурпурный плащ. Это была одна из лучших работ кузнеца Шмуэля и его учеников, сделанных по заказу императора.
Они ехали с большими опасениями. А если работа не понравится императору? Их жизнь не будет стоить даже медной лепты. Возможно, именно поэтому прокуратор Иудеи, придирчиво осмотрев изделия, не решился лично отвезти их императору – риск был слишком велик.
Неделю он и Нимрод ждали приема властелина. Все это время они были среди его бесчисленных гостей, в чьи обязанности входило участие во множестве пикников, развлечений и безумных оргий, захлестывавших императорский Двор.
Нимрод был безучастен, но Ицгар по настоящему страдал. Особенно, когда к нему приставали женщины, участвующие в развлечениях. Вначале они удивлялись резкости молодого человека, приехавшего из далекой провинции, но, узнав, что он иудей, настойчиво повторяли свои попытки привлечь его к своим играм – экзотика казалась им еще более пикантной.
В процессе одной из таких оргий, в зал вошли четыре легионера, их роскошные боевые доспехи однозначно свидетельствовали о принадлежности к личной страже императора.
Центурион, командовавший легионерами, кивком головы пригласил Нимрода и Ицгара, следовать за ними. Пирующие услужливо расступились.
Клодия, фаворитка самого императора, особенно усердно добивавшаяся взаимности Ицгара, успела на ходу запечатлеть поцелуй на его щеке и даже смахнуть прощальную слезу.
Подобные приглашения никогда не кончались добром. Это могло означать лишь одно: император чем-то недоволен, а это было равносильно смертному приговору.
Когда они появились перед императором, Нимрод почтительно склонил голову, Ицгар последовал его примеру. Но приведший их центурион подскочил к гостям и чуть не сбил их с ног.
– На колени! – прошипел он.
– Мы преклоняем колени только перед Всевышним, – твердо произнес Нимрод и взглянул на Ицгара. Тот не шелохнулся. И тогда легионер обнажил меч. Но тут раздалась насмешливая реплика властелина:
– Ты бы, Лукреций, прихватил для своей безопасности еще и медный щит против моих гостей. Пора бы тебе знать, что мои верноподданные иудеи склоняют колени только перед их невидимым Богом…
Лукреций сделал несколько крупных шагов и вновь оказался во главе стражи, стоявшей рядом с императором.
– Чья это работа? – спросил император и кивнул на шлем и брошь, лежавшие на невысоком столике.
Золотые изделия зловеще мерцали, при колышущемся свете факелов.
– Это работа рук известного кузнеца Шмуэля из Модиина, – смиренно ответил Нимрод.
– И в этих изделиях было использовано все золото, что вы от меня получили?
– До последнего карата! – твердо произнес Нимрод.
– Тогда взвесим эти изделия! – выскочил из-за спины императора невысокий юркий человек, главный хранитель имперских ценностей.
Ицгар увидел, как дрогнуло лицо Нимрода. Старик хорошо знал, что присутствие этого римлянина, по имени Ромул, ничего хорошего не сулит. Тем не менее, он скептически улыбнулся и в знак согласия смиренно кивнул.
Тут же были принесены точные весы, и сам император принялся взвешивать привезенные изделия.
Игра явно нравилась Властелину, он неторопливо поглядывал то на Нимрода, то на Ромула. Как будто бы взвешивал не металл, но души стоявших перед ним людей.
Впрочем, так оно и было.
Император заглянул в папирус-расписку, где указывался точный вес переданного Нимроду золота, затем велел положить на одну чашу весов шлем и брошь, на другую гири, вес которых точно соответствовал ранее переданному золоту.
Весы заколебались, запрыгали, заиграли. И это была игра жизни и смерти. Наконец, они замерли на одинаковой высоте от пола. Затем вес изделий явно превысил вес переданного золота?
