Мама, помнится, рассказывала о девушке, довоенной знакомой её младшего брата. И я спросил: “Скажи, зачем встряхивают термометр, когда измеряют температуру людям?” У неё было такое удивлённое лицо: “А ты не знаешь, да? Так чтобы меньше была температура, ты её не стряхнёшь, а она будет больше.” – “То есть, - сказал я, - если на термометре тридцать, а ты не стряхнёшь, то он может показать, скажем, шестьдесят шесть?” Она кивнула головой: “ Ну да, а ты как думал? Конечно.”
Я смотрел на неё. Мамочки мои, думал я, так мама рассказала правду, есть такие дуры. Красивая дура. Какая жалость – такая красивая и такая дура. Ну, скажем, она не интересовалась устройством термометра. Да и на кой он ей! А мост? Хотя, говорят, женщина должна быть просто красивой, а всё остальное - просто не нужно. Да и легче с дурой. Ничего всё равно не поймёт, хорошо и спокойно.
Я ещё не знал. Самое страшное на свете - дура. Прошло много лет, прежде чем я это понял. Как говорят, баба-дура страшнее атомной бомбы.
С ночёвкой я пролетел по полной: на месте Дома приезжих торчат леса, а ночевать где-то надо. Палатку свою “однорыльную” ставить не хочется, надо из села уходить. Не поймут. И потом, за эти годы я разложился: привык утречком побегать, потом в ванну. В степи (здесь говорят: в степу) ни душа, ни ванной. Темнело здесь всегда быстро. Ещё пять минут – и ночь. В стороне светилось окошко. Ага, МТС, дед Коскин там вечно до полуночи. Неужели жив ещё?
Подхожу. На двери та самая жестянка: “Медник Коскин”. Да нет, вся жестянка исписана, читаю: цыник
медник
коскин
паяю
лудю ведро
Я загоготал. Цыник, понимаешь ли. Это уже явно не дед писал. В двери появился парень лет двадцати с небольшим: “Чего ржёшь, здесь не конюшня!”-“А где дед Коскин?”-спросил я. Парень покачал головой, вздохнул: “Всё, отжил своё, преставился восемь лет как, теперь я тут.” – “А,- понял я,- так ты Витька, вон оно что.” Парень кивнул: “А ты кто, откуда меня знаешь?” – “Доктора сын, если помнишь.” - “Доктора помню, то есть, слышал, про тебя – нет.”- “Ну вот, а я тебя помню, ты всё у деда торчал. Понимаешь, Дом приезжих…”- “Ну да, ну да. Ладно, пошли поедим, да и спать, вставать рано.”
Витька начал работать здесь, как только дед умер. Его хотели сдать в детский дом, председатель заступился. Тот самый, ну да, Терентий Миронович (Терешка Хитрожопый, по- местному. Великого ума человек, по правде говоря.). Они с дедом воевали вместе, дед перед смертью просил его присмотреть за Витькой. Ну и вот. Приходили соседки, готовили и заодно заставляли мыть полы, стирать, гладить, в школу гоняли да уроками мучили. Как школу прикончил, ну её, председатель в армию погнал, чтоб “мужиком стал”, теперь учиться гонит, колхозу агроном нужен. А Витька, если учиться, на механика хочет. Вот сейчас приводит в норму сенокосилку само-ходную, семифутовку. Если она будет работать нормально, косить то есть, то Витька поедет на механика. То есть, через полторы недели надо ехать поступать. Если эта зараза заработает, то у Витьки шанс будет. Только вот с прицепщиком беда, потому что мужики в степу, их пацаны с ними, а Витьке сунули Зину-Серёгу. Не иначе, для смеху. А эта дура-баба ничего не понимает, да и силы у неё бабские. Чего ты смотришь, должен её знать. Зинка Смирнова, около вас жила. Она, как муж помер, повернулась и стала считать себя своим мужем Серёгой. Ну, лечили её, а потом выпустили. Врач говорил, у них это бывает, у женщин. Ну и вот. Ходит в мужицком, курит самосад, выражается матом, как её муж. Через каждые полслова.
Ни свет, ни заря, явилась Зина-Серёга. Меня узнала сразу: ты доктора, соседа, сын, а я Серёга Смирнов, ты вспомни. Я сказал, что помню, только вот отчества не знаю. Она рассмеялась: “Это у вас в городе, а у нас по-простому. Зови меня Серёгой, как все. Мы же мужики, без всяких там соплей, как у баб, мать- перемать-перемать. На, держи петуха.” - протянула узкую женскую ладошку.
Попили чайку, покурили и принялись за работу. Конечно, Зина-Серёга явно не слесарь-ремонтник, но старалась показать себя. Я сказал ей, что поскольку она мужик уже в возрасте, то я останусь Витькиным прицепщиком. Ну, помоложе и посильней. Мне очень хотелось позагорать в степи, как когда-то, поесть здешней зелени, какой нет больше нигде, подышать чистым степным воздухом. Зина-Серёга особо не возражала. Уселась рядом на пустой ящик и смалила самокрутки одну за одной, приправляя дымок матом.
