Мы работали, пока не потемнело, а через два дня поехали косить. На стане нашлись старые знакомые, даже одноклассники. В степи я сразу разделся до трусов и Витька -по моему примеру. (Я это к тому, что здесь загорать не принято. Мужчины работают в рубахах навыпуск и в кепках или фуражках, женщины мажут лица самодельной мазью – “жировкой”, а на голову наворачивают косынку, так что только нос торчит.) Ещё через три дня мы с Витькой сильно загорели и сторож, которого все звали просто Дедом, начал к нам приставать. Чего это вы, пацаны, загоряете, здесь никто не загоряет, здесь не город. А ты, докторов, научился в городе и Витьку спортил. С него девки засмеются, как увидют белую ж…у и прочее белое. Как сметана, а вся тела, как у этого, у негра. И так далее.
Витьку это как-то задело почему-то, и он решил работать без трусов. Кругом степь, никто не увидит. Я тоже, из солидарности, снял трусы и мы до обеда проработали в таком виде.
Обед привозила Зина-Серёга на возилке (это такая местная степная телега), запряжённой двумя волами. Не сидеть же ей в селе, когда все в степи. Посуду мы вечером привозили на стан.
Подходило время обеда, Витька стал как-то вертеться на сиденьи, а потом остановил косилку и подошёл ко мне: “Ты трусы не потерял, случаем?” Оказалось, потерял. Как и Витька, я положил их на сиденье, чтобы не обжечь голый зад. Что теперь? Скоро приедет Зина-Серёга, а на нас из всей одежды только обувь. Как она отреагирует на голых парней? Лучше не рисковать. И поэтому, как только вдали показалась возилка, Витька заглушил движок и мы оба залезли под трактор, чтобы наши голые зады были скрыты под ним. Возможно, конечно, надо было прикрыть зады скошенной травой, так кто ж его знает, после всего-то…
Когда возилка подъехала ближе, Витька заорал: “Серёга, стой, оставь обед и двигай дальше! Не подъезжай, говорю!” Так ведь, кто видел женщину, пусть и считающую себя мужчиной, которая не подошла бы посмотреть, в чём, собственно, дело. Почему нельзя подъезжать? А подходить? Витька продолжал надрываться: “Серёга, мать твою так и этак, тебе говорят, не подходи!” А она: “Да я только гляну и назад.” Ну что ты будешь делать! Я тоже заорал, чтобы не подходила. Никакого эффекта. Подошла, присела около нас и узрела наши голые задницы.
Как она завизжала, моментально позабыв, что она мужик Серёга! Ах вы, сопляки (мать-мать-мать), соблазнить меня удумали(мать-мать-мать), да я вас сейчас (мать-перемать)! И по нашим голым задницам и ногам длиннющим плетённым кожаным кнутом, которым погоняют волов! Больно-то как! Мы выскочили из-под трактора и бегом в степь. Догнать нас она, конечно, не могла, но вслед нам орала, что у неё дети уже армию отслужили, а таких щенков она и видеть не хочет, Ишь, чего захотели!
Мы остались без обеда и ужина, потому что смогли прийти в на стан, когда уже все спали, кроме Деда и кухарки, у которой были амуры с кем-то из парней. Одев трусы, мы попросили кухарку дать поесть, но кроме молока и хлеба ничего не получили.
Мы поработали ещё два дня (уже в трусах) потом Витька поехал поступать в сель-хозинститут на механический факультет. Знания у него, как я понимаю, были не очень, но поскольку он был колхозным стипендиатом, то его приняли. Надо знать Терешку Хитрожопого, уж он заставил Витьку грызть науку, ему нужен механик, а не абы кто. Это уж точно.
А Зина- Серёга никому не рассказала о случившемся. На следующий день вела себя, как будто ничего не было. Так а что было-то?
С чего эта история началась, трудно сказать точно. Можно начать с появления в общаге Мани. Маня была девушкой необычной. Где-то под метр восемьдесят, с плечами сорок восьмого-пятидесятого размера. Казалась, она была туго накачана воздухом, но сложена очень пропорционально. Всё на своих местах. И мышцы, как у борца. И очень при этом женственно, сплошное любование. Только вот, как бы сказать, насчёт пропорциональности. Ну, вокруг нас не было парня, пропорционального пропорциям Мани. Все такие шибздики в сравнении с Маней.
Алька при виде Мани обомлел: “Это ж какая фемина! У меня такой ещё не было! Надо!” Ой. “Алька, - говорю, - дубина стоеросовая, она же тебя разделает, как это самое. Потом мы тебя по- новой не соберём.” Никакой реакции, как будто не слова, а сотрясение воздуха. Ну и получил больничный на несколько дней. Она ему съездила по челюсти, чуть не сломала. Всю физию раздуло, жрать не мог. Альке этого мало оказалось. Он всё повторял своё: ах, какая фемина!
Можно начать с того, как на городских соревнованиях по борьбе я не занял никакого места и потому был зол на весь свет, хотя злиться надо было на себя. Маня всё это видела и относилась ко мне соответственно. И тренер при всех обозвал меня балериной.
Собственно, меня Маня не волновала, да и её полупрезрительное отношение – тоже. Мне и без этого было тошно.
Мы ходили купаться в компании с девчатами. Считалось, что если такая смешанная компания, то девчата заняты. То есть, если только они сами на кого глаз положат, а так местные ни-ни.
