Харикову поручили найти пластинки для танцев. Дома у него было две пластинки — А. Райкин и оркестр Камчатской филармонии с песнями о рыбаках. Больше в его фонотеке ничего не было, но он нашел у соседа, взял в аренду «Мелодии зарубежной эстрады» и гибкие пластинки из журнала «Кругозор». Пришлось заложить перочинный нож с крестиком — самую дорогую вещь у Харикова в седьмом классе.
31 декабря он подошел к маме и поставил ее перед фактом: он сдал деньги и надо идти. Мама повела себя странно: отпустила, получив от него слово, что он останется до утра и не будет пить.
Хариков через много лет никак не мог понять ее мотивы: он сам был дважды отцом и отпустил свою дочь на ночь из дома только в 21 год и не спал до утра, рисуя страшные картины группового изнасилования на турбазе «Связист». Сына он вообще не отпускал из дома до армии. На их доводы: «А ты сам почему в четырнадцать лет ушел?» — он им говорил: «Другое время было, ребята». Однако понимал, что врет, просто трясся над ними — вот и все.
В семь часов вечера Хариков стоял у дверей дома, где планировалась новогодняя феерия в исполнении группы пионеров средней школы с биологическим уклоном.
Дверь открыли две сестры. Хариков их не узнал — они выглядели как девушки из фильма «Человек-амфибия», а Хариков — как персонаж книги «Витя Малеев в школе и дома». Его послали на кухню резать хлеб. Пока он это делал, пришла двоечница Чернобаева в капроновых чулках и в губной помаде, над губой у нее чернела мушка. Хариков даже испугался за нее: ему показалось, что она сошла с ума, но она была весела и совершенно не переживала по поводу своей успеваемости.
К восьми подтянулись все, мама-хозяйка накрыла на стол и ушла, пожелав им счастья и мирного неба.
Хариков менял пластинки и никак не мог решить, пить ему или не пить. Решил не пить.
Все остальные выпили красненького, из девочек пили Чернобаева и сестры Бэрри — так Хариков их стал называть, он слышал эту пластинку, на конверте которой была фотография двух девушек, похожих на одноклассниц, таких же ярких и недоступных. Начались танцы. Звездой была Чернобаева: она крутила задом покруче сестер, видимо, отсутствие успехов в школе компенсировала навыками, приобретенными в общежитии, где жила с мамой в окружении настоящих мужчин. Она собиралась после седьмого класса в ПТУ и готовилась к взрослой жизни основательно.
Кирик и Абазовский, главные кавалеры класса, шли нарасхват, были пьяные и здоровые. Хариков заведовал пластинками, а Василевский и Шаров не отходили от стола: они ели холодец и винегрет, а потом сели за шахматы и играли на торт, который стоял на подоконнике и ждал, когда Шаров грохнет Василевского в пяти партиях.
Остальные девочки, кому не достались кавалеры, делали вид, что им очень весело, и шептались, поглядывая на чулки Чернобаевой и бюстгальтеры сестер, которые те нагло демонстрировали под прозрачными блузками. Остальным в те годы показать было нечего, и они осуждали этих бесстыжих дур и ходили в кухню поправлять бантики и рейтузы, чтобы не выпирали во время танцев.
Хариков тоже волновался за свой внешний вид: мама заставила надеть кальсоны, но он их снял в подъезде и теперь боялся, что они выскочат из рукава пальто, которое валялось в куче в коридоре.
Он менял пластинки и смотрел во все глаза на Чернобаеву, которую недооценил. Она блистала во всех номинациях. Когда она кружилась в своей короткой плиссированной юбке, он увидел, что она без трусов. Он не поверил своим глазам, но это было так — видимо, трусы были, но он еще таких не видел. Чернобаева заметила его взгляды и продолжала эпатировать классную общественность, потом все пошли на кухню и стали курить. Хариков решил здесь не отставать и тоже закурил; курили болгарские сигареты «Джебал», маленькие, с белым фильтром и очень противные, они пахли осенними листьями и лосьоном «Свежесть». Свежесть была такая, что хотелось на воздух, чтобы не задохнуться.
После двенадцати вышли на улицу и катались на санках. Кирик и Абазовский катали сестер и падали с ними в снег надолго и, по-видимому, с конкретной целью. Хариков стал ишаком у Чернобаевой, но она с ним не падала в снег — он затаскивал санки на гору, а запрыгнуть на ходу не успевал, так и не вышло у него цыганского веселья.
Без кальсон стало холодно, и Хариков вернулся в дом, где Шаров окончательно разбил Василевского в шахматы. Они ели торт и собирались домой, получив от праздника все, что хотели.
Девочки в рейтузах и без лифчиков тоже стали собираться домой — их время еще не наступило.
Остались сестры Бэрри и Чернобаева, мужчин тоже было трое: Хариков и два орла. Пьяные и решительные, они выключили свет, и танцы стали медленными. Хариков понял настроение аудитории, но решил не дергаться: непонятна была ситуация, кто с кем, и он надеялся, что и ему в конце концов что-нибудь обломится, но не обломилось.
Сестры захватили двух лучших, а Чернобаева, оценив расклад, выпила вина и, помычав недолго, заснула на кровати, задрав юбку на радость Харикову.
