Хариков ставил музыку, пары сопели и пыхтели, Чернобаева лежала во всей красе, и вид ее будоражил Харикова, но стали слипаться глаза, и он лег рядом с ней на пионерском расстоянии и скоро заснул. Его время тоже не наступило.
Я никогда не любил носить часы, не мечтал о них, не было у меня необходимости считать свое время таким важным, чтобы контролировать его с точностью до минут.
С детства приходилось жить по чужим часам: в школу будила мама, и там были часы, на заводе часы тоже висели на всех углах, то есть многие годы чужие часы отсчитывали мое время. Потом я узнал, что есть часы биологические, я их чувствовал, но они шли как-то не в ногу с часами на Спасской башне. Я не любил праздники и дни рождения, потому что мой календарь, записанный в другом месте, давал мне другие числа для радости и веселья.
Собственный календарь приносил много неудобства: я помню, когда-то в институте, на похоронах нашего преподавателя, захлебнувшегося блевотиной после пьянки, познакомился с чудесной девушкой. Нас послали на панихиду, мы с девушкой несли крышку гроба, и в нашем календаре был праздник. Мне никогда не нравился Новый год, елка мне тоже не нравилась, хотелось подарка, но у взрослых были часы, по которым выдавали подарки. Измученный ожиданием, ты получал пакет, сразу запускал туда руку и пытался выловить самое ценное: мандарины, а потом шоколадные конфеты, — брезгуя в этот момент карамелью и вафлями.
Детское ощущение обожравшегося на празднике человека живет до сих пор. С годами к этому добавились тяжелое похмелье и глупости, сказанные или совершенные. Пример остановившегося времени — 1 января Нового года.
В этот день вся страна лежит на диванах с больной головой, не понимая, день на дворе или ночь, и смотрит тупо «Голубой огонек», где любимые артисты веселятся в ноябре, изображая бездарно натужное веселье с заранее записанными аплодисментами.
Первые часы появились у меня перед уходом в армию. Мама решила, что они мне понадобятся, и купила простенькую «Победу» в надежде, что их не украдут.
Часы, как золотые зубы на Востоке, — последняя ценность на случай, если ничего уже не осталось. Их можно продать и спасти себя от голодной смерти или откупиться от других напастей. Такой день однажды наступил в Северном Казахстане, где я завершал службу в Советской армии. Август в Казахстане — это последние дни перед наступающим холодом, и в такой яркий солнечный день мой календарь назначил праздник — так захотелось человеческой еды, что я продал солдату Байкову свою «Победу» за три рубля. Цена, предложенная мной, привлекла хозяйственного Байкова, он выдал мне три рубля и почувствовал себя на десятом небе.
Время остановилось в кафе возле рынка. Я купил себе две порции мант и три пива марки «Жигулевское». Первую выпил, открыв зубами, и, пока ждал манты, купил газету и стал читать. Манты, пиво и газета с тех пор — определение счастья для юноши, мечтающего о вольной жизни без сапог и погон. Этот день отмечен в моем календаре красным цветом.
В моей собственной жизни получалось, что часы появлялись у меня только тогда, когда надо переждать время до момента, когда они не нужны. Только в такие редкие случаи полного затмения наступала радость и время останавливалось. Прибор мучительного ожидания исчезал физически из моей жизни. Если на душе хорошо, я всегда снимаю часы и забываю о времени.
Я знал способ проверить свое отношение к женщине, лежащей рядом. Если ваше чувство больше, чем желание получить по инстинкту, то посмотрите на ноги и руки.
Если вы не сняли часы и носки — это не любовь, и то, что вы без трусов, ничего не значит. «Так природа захотела», — поется в известной песне.
Снимать часы приходится все реже и реже. Сейчас я ношу дорогие часы с турбийоном, где много циферблатов и стрелок, есть вечный календарь и номер, говорящий, что ты записан в число людей, время которых наиболее ценно. Но все-таки без часов-наручников лучше, они держат тебя на привязи и заставляют ждать, когда весь этот механизм отсчитает твой путь всеми своими циферблатами во всех часовых поясах.
