Предмет их ссоры – пьяный маленький кривоногий ненец в длинных торбасах, сидит на лавке, тупо уставившись своими узкими черными глазенками в одну точку. Из правой ноздри у него свисает ниже подбородка густая ярко зеленая сопля. Похоже, женщины ему сейчас без надобности.
Вечер. На «скорую» вбегает перепуганный азербайджанец.
- Памагытэ! Адкусылы! – вопит он и вываливает из штанов свое «сокровище».
Не откусили, лишь чуть прикусили, а шуму...
Звонит на «скорую» мужчина:
- Меня укусила собака.
Диспетчер «скорой» спрашивает:
- А собака-то здоровая?
- Да, очень большая, наверное, дог!
Женщину, как написал фельдшер в карте вызова, «избил сожитель по месту жительства». Вместе пили, а потом он ее избил. Лицо ее изменено неузнаваемо – сплошной синяк. Вместо глаз – узкие щелки. Веки не открываются из-за параорбитальных гематом – «фонарей». Так называемый симптом очков. Разбитые и распухшие нос и губы в засохшей крови. У нее тяжелая черепно-мозговая травма. Теряла сознание. Были судороги. Едва очнувшись, не узнавая окружающих, она, сплевывая разбитыми губами кровавую слюну, шепчет: «Вася, я тебя люблю!».
Мы сейчас настолько по-мартышечьи американизируемся, что даже 10 рублей у нас, видимо, в подражание вечнозеленому доллару, зеленого цвета. А ведь в народе еще жив старый синоним десятки – червонец. Нужно отметить, что художники самой устойчивой и ходовой в мире валюты не особенно изобретательны – ассигнации всех номиналов у них зимой и летом одним цветом и размером, что, наверное, не очень удобно – легко перепутать. Конечно, покупательная способность валюты, куда важнее ее эстетики, но все-таки у царских и у советских денег были установленные цвета, соответствующие номиналу, и размеры, уменьшающиеся в порядке убывания стоимости.
Вот на этой закономерности и был основан мнемонический прием запоминания эволюции кровоподтека, как бы девальвировавшегося, обесценивавшегося по мере старения.
Свежий кровоподтек – красный, как 10 рублей, затем он становится синяком – синим, как 5 рублей, затем зеленеет, как трешка, и, наконец, отцветающий становится желтым, как рубль.
Сейчас это правило годится, пожалуй, для прямо противоположной цели – чтоб по синяку вспомнить, какого цвета были прежде деньги в России.
Стоит ли все слепо перенимать у Запада?
В Воркуте, как правило, во время сильной пурги мороз ослабевает, а во время сильных морозов не бывает сильного ветра. Лишь очень редко, не чаще одного-двух раз в год, да и то не каждый год, бывают пурги 40 на 40, то есть 40 градусов мороза со скоростью ветра 40 метров в секунду. Тогда действительно творится страшное. Одна из таких страшных пург надолго запомнилась жителям Воркуты под названием «Рыжковской».
В начале февраля 1990 года прилетел в Воркуту из Москвы глава тогдашнего правительства Николай Иванович Рыжков.
Вечером мне звонит старший врач Светлана Сергеевна Мураховская:
- Вы можете завтра прийти на работу на полтора часа раньше?
- Без проблем. А что случилось?
- Рыжкова в 8 часов утра повезут на шахту Заполярную. У него есть личный врач, но начальство считает, что в эскорте должна быть и бригада интенсивной терапии «скорой помощи».
Через полчаса перезванивает:
- Раньше приходить не нужно. У КГБ уже утверждены списки. Они ничего не хотят менять. Поедет ночная смена. Приходите вовремя. Одевайтесь потеплее – штаб гражданской обороны дает штормовое предупреждение. Поедете менять ночную смену.
Прихожу на работу, как обычно, к девяти. Эскорт с Рыжковым, а с ним и наша БИТ (врач Людмила Васильевна Родионова и фельдшер Елена Шевелева), несмотря на штормовое предупреждение, уехали на шахту Заполярную.
Уже прилично мело, а в город тем временем со всех поселков ехало партийное и хозяйственное начальство всех рангов на Партхозактив – общее собрание, которое должно было состояться по возвращению Рыжкова с шахты.
На старенькой резервной машине без рации и медицинской сумки я со своим фельдшером Галей Ульченко поехали менять ночную смену, то есть Родионову с Шевелевой. Пурга с морозом бушевала во всю. На кольце (кольцом в Воркуте называют кольцевую дорогу, связывающую город с поселками, движение по ней по часовой стрелке – Западное кольцо, против – Северное) наша машина заглохла. Завести ее не удалось. Видимость – ноль. От мороза стекла быстро затянуло узором. В щели между дверцами машины в кабину летел снег. Наш водитель Маша Бараниченко – баптистка, сидела молча, шевеля губами.
- Надо что-то делать, - сказал я, - иначе погибнем.
- Молитесь, - ответила Маша, - Бог спасет!
И уже вслух заголосила молитву.
