Поорал немного про радость бытия, неординарные лингвистические таланты проявив, и решил, что судьбе вопреки нужно чем-нибудь еще, кроме шеи, малость подвигать. В виде эксперимента, так сказать. Ведь вполне может так случиться, что шея – это предательский отщепенец, который в единоличности решил поболеть, а все остальное тело бронзовой мощью налилось и, как раз таки наоборот, не болит вовсе. Ведь, по сути, если во вчерашних радениях разобраться, так получается, что шея-то как раз меньше всего за железки хваталась, хотя при исполнении качковой программы приуставала, конечно же. Она за железки вообще не хваталась, если честно, потому как у нее для этого нужных пальцев не имеется. Вот как раз, наверное, по этой причине она и побаливает так ненавязчиво. А все остальное: ноги, пресс или, к примеру, те же ягодичные мышцы – свою долю нагрузок целенаправленно получило и теперь наверняка в благодарность проявит несказанную упругость и работоспособность. В общем, двигаться нужно. Пробовать.
Ну я и попробовал.
Решил на кровати присесть, потому как, по идее, голова в сидячем положении, на болючей шее вертикальное положение приняв, не так громко и болезненно ею хрустеть станет. Ага, счаз-з-з! Так вот прямо взял да и присел! Если до этого я полагал, что матерные выражения на латыни и языке индейцев майя – это дальний край моих лингвистических познаний, то теперь, всего-навсего на край кровати присев, явил я миру из глубины веков идиоматические выражения, которыми неандерталец, на ногу каменный топор уронивший, некогда своды родной пещеры сотрясал. Да окажись в тот момент рядом со мной какой-нибудь заслуженный академик от филологии, он в три секунды материальцу на большой научный труд насобирал бы! Энциклопедических масштабов. Но академика не оказалось, и потому я просто так, без научной подосновы, во Вселенную давно утерянными словами поорал.
А поорать, друзья мои, вы уж мне поверьте, было от чего. Экстракт жгучего перца и паяльная лампа, которые мне допрежь немного в шее жить мешали, теперь, когда основная мышечная масса по моей воле в движение пришла, на удивительно дальний план отодвинулись. Вновь пришедшие ощущения походили скорее на то, как если бы меня всего смесью из толченого стекла и скипидара от пяток до макушки внутримышечно накачали, предварительно ее до температуры солнечной поверхности разогрев. Каждая отдельная мышца, каждое отдельное волокно в этой мышце и даже межклеточное пространство в каждом отдельном волокне возопили от боли и предчувствия своей скорой кончины. Мой мышечный корсет, утопший в бурных потоках молочной кислоты, уходил теперь в небытие и прощался со мной, посылая в мозг точки и тире болевых ощущений. В общем, адский ад, товарищи дорогие.
Но и этого оказалось мало, друзья мои!
И это еще не весь пережиток и не все последствия моего темного атлетического прошлого. Так оказалось, что в дополнение к палитре непередаваемых болевых ощущений в комплект, так сказать, добавилась еще и слабая управляемость собственными чреслами. Ну то есть чувствовать ты их можешь, а вот управлять – не особо. Не желает, к примеру, твоя собственная рука, где-то под лопаткой горячими углями рдеющая, ложку от тарелки к твоему собственному рту поднимать. Пальцами за черенок ухватиться может и даже в наполненном состоянии этот шанцевый инструмент удерживать умудряется, а вот до головы поднять – ни-ни! Мозг ей, руке, уже и команды всяческие шлет типа: «Поднимайся, палка корявая, а не то весь организм в голодных конвульсиях биться станет и до вечера не доживет! От голода и истощения загнется!», и уговорами уговаривает, и даже страшной карой с усекновением грозит, но только мало что помогает. Не желает рука от стола отрываться и в неведомую высь, куда-то туда в сторону головы возноситься. Будто между шестеренками у руки ржавчины понабилось, и она, мозгом понукаемая, вроде даже дергается, но больше, чем на сантиметр, от стола не отрывается. Ни в какую. Попробовал я ложку на вилку поменять, потому как инструмент все-таки с прорезями, а потому совершенно наверняка полегче будет. Ну-ну! Рука тебе что, дура, что ли? Она и вилку ввысь возносить с тем же успехом отказалась. И вилку, и чашку, и даже небольшой кусочек хлебца. Тот, правда, малость приподняла-таки. Ровно настолько, чтобы когда мне к нему всем задубевшим телом навстречу малость склониться удалось, крохотную крошку самими концами губ отщипнуть получилось. И это я только про завтрак рассказал. А что в ванной творилось, друзья мои, когда зубы, к примеру, чистить время настало? Да простят меня читатели, прожил я тот день с нечищенными зубами.
