Потому со скрежетом душевным и болью в сердце поставил Петька вожделенный пласт на место, надеясь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена. На то надеясь, что Картофан его как-нибудь еще раз генеральскую штаб-квартиру убирать отправит и уж тогда-то он, Петька, придет совершенно одухотворенным и чистым в помыслах своих и, будучи совершенно просветленным и к такому торжеству подготовленным, замечательный альбом обязательно из конверта нежно извлечет и даже, очень может быть, прослушает. А пока что, водрузив на себя многочисленные мешки с мусором, собранным им в процессе уборки генеральского компаунда, на трясущихся ногах ушел он в казарму бредить и мечтать о повторной встрече с музыкальной сокровищницей командного состава.
Утром за сбалансированным солдатским завтраком Петька с упоением и в красках рассказал об увиденном парочке своих закадычных сослуживцев, под страхом смерти повелев им хранить услышанное в секрете. Рассказчиком Петька и тогда был, и теперь, кстати, остается замечательным. Он не просто рассказывал, нет, он изливал! Он живописал увиденное и излагал свои впечатления в ярких, как хвост павлина, красках. Он устраивал пантомиму с применением такой мимики, которой позавидовал бы сам великий Марсель Марсо. Он потратил все без исключения эпитеты русского языка и даже придумал несколько новых. Он задыхался от восторга, но даже на сбившемся дыхании ни разу не позволил себе ошибиться в списке несказанных богатств тайной пещеры товарища генерала. Особенно в музыкальной ее части. Он был так заразителен, что к двум его закадыкам присоединились еще четверо любознательных сослуживцев, и все шестеро тут же воспылали непреодолимым желанием чистить до блеска кабинет большого начальника. Так и сказали почти хором: «Мы готовы, наш военный брат Петька! Хоть сейчас готовы! Будем драить, пока руки по локоть не сотрем! Веди нас вперед, славный Петька!» Петька пообещал вести, но попросил малость охолонуть, потому как подождать и потерпеть нужно, пока нужное время не придет. Ну, то есть пока день очередной уборки помещений не наступит.
И однажды этот день настал. Генеральская резиденция вновь малость замусорилась, и вопрос наведения девственной чистоты назрел остро и актуально. Я уж не знаю, какими стараниями и какими аргументами у Петьки получилось убедить Картофана, что теперь с ним еще шесть человек пойти должны, но только получилось и убедил-таки, и в положенное время все семеро дружным септетом отправились в пределы генеральской вотчины. Пришли, и вместо того, чтоб за тряпки да швабры обеими руками ухватиться, как они того Петьке ранее пообещались, все, самого Петьку включая, прямиком в комнату задушевных компаний ринулись. А оно и верно, ну не полы же они сюда драить пришли. Да и полы-то, если по совести разобраться, почти что чистые. Мытые, одним словом, полы. Совсем недавно мытые.
Само помещение и все его содержимое очень Петькиным сотоварищам понравилось. Они, также как и Петька до этого, на пару минут с полураскрытыми ртами замерли и, вокруг озираясь, все как один про себя подумали: «Не соврал Петька! Нет, не соврал!» Ну совсем как оленеводы-передовики, руководством колхоза за ударный труд туристической поездкой в город Ленинград премированные и в один прекрасный день в греческом зале Эрмитажа оказавшиеся. Ну а потом, когда за благосостояние генерала нарадовались и вдоволь увиденному наудивлялись, тем занялись, за чем сюда, собственно, и пришли – пластинки замечательные на не менее замечательном проигрывателе прослушивать стали.
Для затравки и придания нужного настроения первым поставили БГ. Ивана Бодхидхарму, идущего к северу. Под тантрические звуки струнного ситара дружно головами пораскачивали и в конце нестройным хором про деревья и столбы немножечко Борису Борисовичу подпели. Далее, для разнообразия и душевного баланса, прослушали нетленную композицию про белый пароход, бегущий по волнам. Юрий Антонов, как всегда, не подвел, и музыкальное настроение сильно наладилось. Ну а потом, вольготно развалившись по кожаным креслам и диванам, даже не думая приступать к своим клининговым обязанностям, вся дружная ватажка наперебой требовала друг у друга поставить то шведскую АББу, то афроамериканскую Боню Эм, а то и, как это ни странно, наших советских «Песняров».
