И сел. Сравняться с ним смог только местный поэт, ловко затесавшийся в ряды приезжих. Он прямо объявил с трибуны, что живет неподалеку, продиктовал свой телефон и предложил самым симпатичным заводчанкам звонить ему в любой час дня и ночи для серьезных творческих разговоров.
Мы еще не успели выкатиться из зала, как Раймондас Кашаускас в отчаяньи заговорил: да разве можно о чем-нибудь толковать, тем более о Достоевском, когда себя не слышишь? Когда не слышишь других?
В эту новгородскую поездку я впервые увидел, как чудовищно много может, нет, не выпить, а заглотнуть в каком-то лихом, спортивном азарте самый обыкновенный человек спиртосодержащего зелья. Но не это меня поразило. Я привык, что люди выпивают, чтобы оттаять, нести околесицу, принимать на веру пустые обещания, понимать больше, чем сказано, извинять себя и других за излишние вольности. А тут пили как в последний раз, лакали жадно, на всю будущую жизнь, но были начеку, не позволяли себе даже мгновенной слабости. Пили, чтобы не пьянеть. И мальчишка, в котором уже плескалось не меньше литра водяры, только без посуды, едва ему делали знак, упрямо поднимался и выговаривал как по писаному:
— Я хочу поднять этот тост за соединение двух великих имен, которое дарит нам Новгородская земля!
“Каких же двух?” — пытался догадаться я. Никто, кроме Федора Михайловича и его благоверной — Анны Григорьевны, не приходил мне на ум. Но не натяжка ли причислять и ее к великим? А тостующий внятно и твердо чеканил:
— Двух великих имен — Достоевского и… Ленина!
А еще говорят: что у трезвого на уме… Да у трезвого на уме только то, что Достоевский был для Ленина архискверным автором архискверного романа…
“Куда только не забрасывает судьба писателя!” — вывел Валера Поволяев и залюбовался своим художеством. А ведь можно сказать еще круче: “И куда только не забрасывает судьба писателя!”. Чуть сморгнул, напрягся и шваркнул: “Эх, и куда только не забрасывает судьба писателя!”.
На исходе брежневской эпохи была затеяна грандиозная панама с вылетом в Алма-Ату почти всей редакции в придачу к густой стае самых именитых писателей-тяжеловесов. Но даже среди них выделялся живой массой Сергей Наровчатов — поэт, секретарь писательского союза, главный редактор журнала “Новый мир”, а вдобавок герой эпиграммы Николая Глазкова:
От Эльбы до Саратова,
От Волги до Курил
Сергея Наровчатова
Никто не перепил.
По уговору писатели все вместе и порознь должны были трубить на среднеазиатских просторах о дружбе и единстве, а газета весь этот трубёж подрядилась разверстать на целом развороте под лихой шапкой “Мы — советский народ”. На языке чужих осин это следовало бы назвать: “Много шума из ничего”.
А в редакции — хоть шаром покати. Кого ни хватишься — никого нет. Чернецкого увидел — и обрадовался. Он из заправил секретариата: материалы в набор засылает. Или заворачивает. Отдашь ему статью и маешься час-другой. Затем в коридоре будто случайно столкнешься.
— Ну, как, Леонид Герасимович, заслали?
Зверем зыркнет и махнет рукой безнадежно:
— Заслал… с отвращением!
И это в лучшем случае. В худшем вообще швырнет обратно.
Алла Латынина как-то не выдержала и выпалила в ответ:
— У вас чутье на все талантливое!
И вот я бросаюсь к Чернецкому как к брату по разуму и спрашиваю о его приятеле, которого никак не могу найти:
— А где Володя Коркин?
— Где, где? — отфыркивается Леонид Герасимович. — В Алма-Ате!
Обидно, что и говорить. Мы тут за всех отдуваемся, а там беспробудное застолье: в юртах и под открытым небом, в высоких кабинетах и в бескрайних залах. И Сергей Наровчатов нам на зависть, как может, оправдывает творческую фантазию Николая Глазкова.
Но все хорошее когда-нибудь кончается. И халявный вояж подошел к концу. С последнего банкета Сергей Сергеевич кое-как дотянул до гостиницы. В номер шагнул — и рухнул на пол. Точнее, на ковер, разостланный на полу. Там его и нашли, когда стали собирать дорогих гостей в обратный путь. И прямо в ковре подняли на московский борт.
В Москве Наровчатов жил на улице Строителей, и его полет при полной отключке мог подсказать Эльдару Рязанову сюжетный ход для фильма “Ирония судьбы…”. Только история с Наровчатовым приключилась, когда фильм уже крутили вовсю и диалоги из него давно разошлись на поговорки. Да и времени в пути от Алма-Аты до Москвы было достаточно, чтобы прийти в себя. И еще в воздухе, может, даже над Саратовом, бесчувственный пассажир тяжело заворочался. Неторопливо оглядевшись, удостоверился: пуговицы застегнуты, партбилет на месте… Но ведь чего-то явно не хватает? Еще раз прошелся по сусекам и схватился за голову. Не хватало челюсти. Не было ее ни во рту, ни в карманах, ни у соседей.
Звонок из Москвы среди ночи разбудил Володю Коркина в алма-атинской гостинице. По заданию редакции он остался в столице Казахстана добирать, согласовывать и визировать материалы писательских встреч. Все это ему велели отложить до лучших времен, а прямо сейчас организовать поиски драгоценной пропажи.
