— Разъедемся в один день. Ты в Питер, я в Орехово, — сказал он, и задумчиво добавил: — В кои-то веки встретимся! Кто знает, как все случится, Алексей…
Бахчанов мечтал досыта с ним наговориться. Перед отъездом из Москвы они в нескончаемой беседе прошли Плющиху, Арбат, исколесили несколько улиц Пресни, выбрались куда-то к Ходынскому полю, месту массовой катастрофы в коронационные дни.
Усевшись на траву, вспоминали старую Невскую заставу, своего учителя, все пережитое. У Бабушкина было о чем рассказывать. Тут и нелегальная работа на окраинах Екатеринослава, в Кайдаках и Чечелевке, и агитация среди рабочих огромного Брянского завода, и борьба с "экономистами" Заднепровья, выпуск "Южного рабочего" — подпольной газеты Екатеринославского комитета, и знакомство с молодой работницей, ставшей женой Ивана Васильевича.
— Есть теперь и у меня маленькая семейка, — сказал он с какой-то тихой радостью, но, заметив грустное выражение лица Бахчанова и вспомнив историю с Таней, перевел разговор на другую тему: о том, как он сейчас руководит Орехово-Богородицким комитетом.
Бабушкин по-прежнему был бодр и много рассказывал Бахчанову горьких и смешных историй, случившихся с ним за последние годы.
Слушая эти истории, Бахчанов улавливал в них поучительный смысл для себя и для своей будущей работы. Он был глубоко благодарен Ивану Васильевичу за его искреннее стремление дать совет, наставить, обогатить своим опытом, предупредить относительно всяких казусов, могущих возникнуть при весьма неожиданных обстоятельствах трудной и рискованной работы в нелегальных условиях. Еще и еще раз Бахчанов почувствовал, как дорог ему Иван Васильевич, как он любит его и как в самом деле нелегко им обоим расстаться. Но расстаться надо.
Два дня пролетели, как два часа…
Прощаясь, один с суровой нежностью старшего брата обнял другого, а другой, младший, старался не выдать своего волнения. Спустились по лестнице к парадной двери вместе. Иван Васильевич, оглянувшись, сказал:
— За дверью разойдемся, как чужие… Итак, Леша, желаю тебе счастья, успеха и воли.
Еще раз крепко обнялись друзья и вышли на улицу, Здесь разошлись: один — на север, другой — на восток…
Но Бахчанов был не в силах уехать, не повидавшись с Таней, Глубокое чувство к ней сохранилось неизменным, хотя он понимал, что прошлого не вернешь, что Таня теперь привязана к своей семье, к дочери, мужу.
"Увидеть Таню, поддержать ее", — с такой мыслью Бахчанов торопливо шел по пыльным улицам, и воображение его рисовало картины предстоящей встречи с Таней. То он видел ее порывисто бросающейся ему навстречу, то улыбающейся, хотя на глазах у нее стояли слезы, то представлял Таню сидящей в полном одиночестве, погруженной в тоскливые размышления.
Но все вышло по-иному. Придя на квартиру, он застал здесь, кроме членов семьи врача, товарищей из комитета и среди них… Глеба Промыслова.
Он играл какую-то бравурную вещь на рояле, а Наташа стояла возле него и с любопытством следила за его быстро бегающими по клавиатуре пальцами.
Появлению Бахчанова все обрадовались. Танины глаза засияли, а Промыслов заключил гостя в свои объятия. Еле успевая отвечать на вопросы, сыпавшиеся на него со всех сторон, Бахчанов сел возле Тани и спросил ее, как она чувствует себя среди новых друзей.
Таня ответила, что бесконечно благодарна за все заботы о ней.
— Тебе, Алешенька, в особенности, — прибавила она, целуя дочку, подбежавшую к ней.
— Ну, тогда я от души рад за тебя, — сказал он и, обратившись с какой-то шуткой к Наташе, привлек ее к себе.
Направляясь сюда, он думал о тех словах, которые произнес бы при встрече с Таней. Но слова эти сейчас словно вязли у него во рту. И он заговорил о чем-то постороннем. Во время этой скомканной, но желанной для них обоих беседы они в своем воображении невольно вызывали образы и картины прошлых лет. И эти воспоминания согревали их души.
"Боже, — думала Таня, глядя на его похудевшее лицо со слабо обозначившимися морщинками, — как я его люблю! Будто бы ничего страшного и не с лучилось. И кажется — не годы прошли, а недели. Изменилась только я, а он почти все такой же, разве душой стал еще лучше, чем раньше. И как тяжело сознавать, что во всем случившемся, в сущности, не виноваты ни он, ни я, ни тем более несчастный Сережа".
Она до боли стискивала свои тонкие пальцы, чтобы не расплакаться. А он смотрел на ее обручальное кольцо и думал о своем:
"Не повезло тебе, Алексей. Да и порадоваться счастью Лузалковых тоже не можешь. Ведь они еще несчастливее, чем ты. И что им твое сочувствие да утешение? Сделать бы их счастливыми — вот это радость".
А Наташа, присев на его колено, с забавной деловитостью признавалась:
— И знаете, дядя Леша, что мне очень и очень жалко? Это оставить дома Машу — мою большую куклу. У ней вот такие глаза, и они то открываются, то закрываются.
— Надо бы ее спасти, — произнес Бахчанов и невольной улыбкой прогнал невеселые мысли.
— Не спасете. Она, наверно, арестована.
Воспользовавшись тем, что девочка побежала к роялю (за него вновь усаживался Промыслов), Таня тихо сказала Бахчанову:
