— А моряки, — подхватил Бабушкин, — доставляли бы нам из-за границы "Искру", да и все нелегальные новинки.
— Это все надо будет иметь в виду, — сказала, подумав, Мария Ильинична. — Но пока что главное в другом. В последнем письме брат пишет, что с финансами буквально швах. Они там доведены почти до нищенства. Задолжали неимоверно. Все редакционные деньги съедает транспортировка литературы в чемоданах. За пару чемоданов с двойными стенками им приходится платить около ста рублей. Это далеко не совершенная форма доставки газеты в Россию, но пока что — единственная. Ныне же и эта возможность под угрозой. Брат так прямо и пишет: "Сейчас для нас получение крупной суммы — вопрос жизни. Собирайте поскорее деньги…"
— Да, — согласился Иван Васильевич, — положение отчаянное. Надо нам что-то предпринимать: мне — в Шуе, Иванове, ему, — он кивнул на Бахчанова, — в Питере, а вам, Мария Ильинична, здесь, в Москве…
Бахчанов был готов выполнить и это поручение. Тогда Мария Ильинична тут же попросила его, не записывая, запомнить адрес одного немецкого доктора. На его имя можно пересылать собранные для "Искры" деньги. На прощанье она посоветовала Бахчанову переменить подпольное имя "Архип" на "Герасим" и держать беспрерывную связь с питерскими, московскими и костромскими искровцами.
После ее ухода Бабушкин и Бахчанов продолжали беседовать.
За стеной по-прежнему шумно спорили студенты и курсистки, когда в комнату вошел стройный белокурый мужчина в аккуратно выутюженном костюме.
При первом же взгляде он показался Бахчанову очень красивым. У него было белое со здоровым румянцем лицо, мягкие, слегка подкрученные усы, светлые выразительные глаза, высокий лоб.
Незнакомец вместо приветствия сказал:
— Да здравствует солнце! Да скроется тьма!
Улыбка его при этом была какой-то ликующей, праздничной. "Явился, как на бал", — подумал Бахчанов. А Иван Васильевич изумленно протянул руки:
— Возможно ль! Грач к нам прилетел!
— Ветер попутный нечаянно занес, — усмехнулся гость, дружески обнимаясь с Бабушкиным.
Бахчанов вскинул брови: "Грач? Николай Эрнестович Бауман?"
О нем приходилось слышать еще в ссылке как об одном из деятелей "Союза борьбы". Но кто бы мог подумать, что этот пышущий здоровьем человек — бывший узник Петропавловской одиночки, совсем недавно бежавший из вятской глухомани?!
Находясь за границей, он одно время работал наборщиком "Искры". А потом, как агент "Искры", выполнял самые сложные поручения Владимира Ильича по транспортировке литературы и по организации связи со многими искровцами центральных губерний, в первую очередь с Иваном Васильевичем. По этой причине Бауман неоднократно и тайно приезжал в Россию, неожиданно появляясь с грузом "Искры".
Теперь его появление как раз и было одним из таких молниеносных залетов на родную сторонку.
Знакомя его с Бахчановым, Иван Васильевич сказал:
— Алексий, человек божий. Тот самый мой петербургский друг, который… Словом, ты знаешь…
Николай Эрнестович посмотрел на Бахчанова веселыми глазами и крепко стиснул его ладонь:
— Знал тебя, дружище, заочно, теперь буду знать очно. Это куда лучше. А друзья Вани — и мои крепкие друзья.
Он торопился в Лефортово к знакомым рабочим.
В Москве он полагал пробыть не более суток. Ему хотелось посетить еще два-три города, прежде чем он покинет Подмосковье, где его искала охранка. Но он не смог отказать Ивану Васильевичу в просьбе отобедать всем вместе в каком-нибудь дешевом ресторанчике.
Денег у всех было так мало, что поневоле пришлось остановить выбор на простом трактире.
Как ни шумно было в нем, три друга все же опасались быть нечаянно подслушанными и потому разговор вели осторожно. Говорили о подъеме боевого настроения среди рабочей массы, радовались тем сокрушающим ударам, какие "Искра" наносила по антиреволюционным принципам "Рабочего дела" и "Рабочей мысли" — печатным органам "экономистов".
Бауман был встревожен успехами зубатовцев среди отсталых слоев населения и одобрял Промыслова за то, что тот упорно и успешно разоблачает зубатовщину. Правда, это упорство настолько всполошило осиное гнездо, что вынудило "бородатого студента" скова думать о выезде из Москвы, хотя бы на малый срок, лишь бы оторваться от "следопытов".
Бауман мечтал поработать в самой гуще московских рабочих. Он обещал поделиться "гостинцами", подразумевая под ними свежую искровскую литературу.
Потом, когда друзья распрощались у конки и Бауман поехал в Лефортово, Бахчанов признался Ивану Васильевичу, что восхищен Грачом, твердостью его революционных убеждений, душевной свежестью и жизнерадостностью.
— И мне хочется сказать тебе, — продолжал Бахчанов, идя с ним по Пятницкой, — что я горжусь такими друзьями-богатырями, как ты, как он…
— Ну какие мы богатыри, Алешенька, порознь-то взятые?! — добродушно посмеивался Иван Васильевич. — Другое дело — партия, когда она будет по-настоящему создана… Да что мне тебе объяснять. Ты, брат, теперь и сам с усами.
Бабушкин продержал Бахчанова в Москве еще два дня.
