И оттого он еще острее почувствовал, как стеснилось его сердце от жалости к этой женщине и глубокого сочувствия к ней! И как хотелось ради любви к прежней своей Тане пойти на любой самоотверженный поступок, если бы только знать, что он поможет ей!
Но что существенного можно сделать, если сам находишься в положении гонимого, лишенного крова и всяких средств к жизни? Разве только то, что сделал на первых порах, то есть нашел для осиротевшей семьи Лузалкова надежное убежище.
Таня радостно улыбнулась, когда заметила приближающегося к ней Бахчанова.
— Ну как, долго пропадал? — спросил он.
— Нет, но я все-таки волновалась…
Наташа бросилась к нему и, схватив его за руку, прижалась к ней щекой:
— Дядя Алеша, мы так с мамой истомились! Я уж от нечего делать перечитала все вывески на той стороне улицы. Аквал, абыр, овип, икар… А скажи, папочка тоже сюда приедет, да? Он знает куда идти? Он не заблудится, нет?
Она щебетала всю дорогу, точно птичка-непоседа, теребя и мать и Бахчанова множеством вопросов, свойственных ее возрасту.
Чем ближе они подходили к квартире доктора, тем Таня становилась молчаливее и печальнее, а у самых дверей схватилась за платок и прижала его к своим глазам.
Бахчанов успокаивал ее, уверяя, что доктор очень милый человек и такой, надо думать, будет его мать.
— В этом я не сомневаюсь, — тихо сказала Таня.
Она помолчала, словно борясь со своим волнением, и взглянула на Бахчанова долгим взглядом:
— Алеша, ты, кажется, уедешь отсюда, да?
— Как решат товарищи. Возможно, что уеду… Танечка! — вдруг спохватился он. — Не думай об этом, прошу тебя. Так лучше. И знаешь что? Я ведь все равно никуда не уеду, прежде чем еще раз не повидаю тебя с Наташенькой. Ты мне скажешь, как тебе живется на новом месте. Хорошо?
— Хорошо, — сказала она, и это вырвалось у нее из груди подобно вздоху облегчения…
Не сразу Бахчанов отыскал товарища Богдана, когда явился к Ботаническому саду.
И даже покрутившись возле будки с минеральными водами, Бахчанов не нашел своего друга. Где же он? Может, запаздывает? Мимо проходили какие-то незнакомые люди, возился с подпругой старик извозчик, поодаль, прислонившись к стволу березки, стоял усатый торговец с лотком галантерейной мелочи и в равнодушном ожидании покупателей лущил семечки.
Бросив на него беглый взгляд, а затем вглядевшись внимательно в его простое и приятное лицо, Бахчанов к своему крайнему изумлению узнал в нем… Ивана Васильевича! Он сильно похудел, но зоркие голубые глаза его по-прежнему смотрели с веселым добродушием.
— Ниточки, иголочки, булавочки! — покрикивал он нарочито в сторону Бахчанова. Тот с трудом удерживаясь от широкой улыбки, подошел к лотку:
— Мне бы суровых ниток…
— Чего уж суровых, можно и улыбчивых, — пошутил Бабушкин и, наклонившись над лотком, спросил:
— Посылочку-то доставил, Алеша?
— Все в целости, Васильич!
— Ну и молодчага. Обнять бы тебя, да шпиков тут, в первопрестольной, больше сорока сороков!
Условились встретиться через полтора часа на Воробьевых горах и обо всем поговорить основательно…
И вот они сидят на безлюдном холме, покрытом шерстистой рыжей травой, и беседуют. Перед ними в пелене сухого тумана расстилается хаос облупленных крыш, среди которых торчат золотые луковицы куполов, башни, трубы, и всех выше — колокольня Ивана Великого. У подножия холма гремит разухабистая гармонь, крутятся аляповатые ярмарочные карусели, пестрят палатки "моментальной фотографии", на реке рассеянной скорлупой толкутся прокатные лодки…
Выслушав Бахчанова, Иван Васильевич сказал, что Тане целесообразно, конечно, пожить под Москвой. Московские товарищи добудут ей паспорт, сыщут работу. О случившемся с Лузалковым нужно непременно написать в "Искру". Кваков — знакомая птица. Известно, что он когда-то состоял в радикальных и революционных кружках, членов которых потом стал выдавать охранке. Предательская деятельность помогла ему сделать карьеру в департаменте полиции.
Иван Васильевич повез Бахчанова в Замоскворечье. Здесь, в скромной квартире, полной студентов и курсисток, собравшихся для какой-то нелегальной дискуссии, Бахчанов был представлен девушке с приветливым, чуть скуластым лицом.
— Вот, Мария Ильинична, тот товарищ, о котором я вам на днях рассказывал…
— Как же, как же, помню. Да и брат мне когда-то говорил о вас, — сказала она, крепко, по-мужски пожимая руку Бахчанова.
"Ведь это сестра Владимира Ильича!" — вспыхнула у него догадка. Чем больше он вглядывался в черты выразительного лица Марии Ильиничны, тем яснее видел в нем что-то знакомое, "ульяновское". Завязался живой, непринужденный разговор. Все трое вышли в соседнюю комнату. Мария Ильинична внимательно расспрашивала Бахчанова о положении дел в Питере, сказав, что Владимир Ильич очень интересуется этим и хочет, чтобы питерцы регулярно корреспондировали в "Искру". Нужно также организовать более широкую транспортировку газеты в Россию.
— Вот Иван Васильевич, — сказала она, обернувшись к Бабушкину, — советует снарядить вас в один из черноморских портов, чтобы установить там контакт с моряками.
