Но что со мной делалось! Я не могла вынести его последних кротких слов. Они ударили меня в самое сердце и вдруг еще раз напомнили, что сына моего завтра предадут смерти. Боже мой! Все помутилось у меня в глазах, не помню, как повалилась на пол. Все сознание разом ушло. А когда очнулась — сына не было. Увели его. Смотрю только: вокруг меня суетятся жандармы, а я, как безумная, каменный пол целую, на котором стоял мой незабвенный мальчик… Мужу моему, Егорушке, не дали с сыном свидеться. Он слег, ослабел, схватила его горячка, — думали, что умрет, за доктором посылали. Поднялся он только спустя много дней. Но что это были за дни?! Они состарили его сразу на двадцать лет…
Поздно вечером Алеша ушел домой. Он был потрясен рассказом матери казненного…
Как-то в одну из встреч Бабушкин сказал:
— Мой хороший знакомый приглашает нас завтра на блины. Конечно, потолкуем и о жизни. Приходя вот по этому адресу, но соблюдай осторожность. Спросит хозяйка, кто, мол, — ответишь: «блинщик»…
На следующий день, после работы, Алеша отправился «на блины». В маленьком домике, недалеко от церкви Михаила-архангела, он встретил человек восемь незнакомых рабочих. Окна комнаты были плотно занавешены. На столе стыл самовар. Вкусно пахло блинами.
Из всех гостей, явившихся прямо с работы, в промасленных пиджаках, блузах, косоворотках и высоких нечищеных сапогах, только Иван Васильевич выделялся своим сюртуком, жилетом, крахмальным воротничком и брюками навыпуск.
Явился студент, видом под мужичка — с волосами, стриженными под скобку, в русских сапогах, в простой холщовой рубашке, поверх которой надета была выгоревшая студенческая тужурка. Говорил он так, словно читал нотацию.
Все слушали его с принужденно внимательным видом, не решаясь прикоснуться к блинам и чаю.
— Кто это? — шепотом спросил Алеша одного из «блинщиков».
— Лойкин. Ходит в народ просвещать темные головы.
А мужиковатый студент продолжал:
— Теперь разберем второй тезис: почему на Западе имеется готовый пролетариат, а у нас его по существу нет…
Тут Бабушкин, доселе молча катавший из хлебного мякиша шарик, поднял голову и перебил гостя:
— Странно слышать, что в России нет пролетариата. Да где же еще можно найти такую свирепую эксплуатацию труда, как не у нас?
Лойкин нетерпеливо заерзал на стуле, а затем встал.
— Думаю, что вы, в какой-то степени, знакомы с марксистской литературой. Но, кажется, вы ничего не слыхали о критике ее. Поэтому разрешу себе задать вам несколько предварительных вопросов.
— Просим, просим, — со смешком сказал Иван Васильевич, взглядом приглашая своих товарищей принять участие в споре. Лойкин, сложа руки на груди, торжественно посмотрел на Бабушкина, как бы предвкушая немедленное уничтожение непрошеного полемиста.
— Прежде всего ответьте, мой друг, на такой вопрос: читаете ли вы журнал «Русское богатство»?
— Не приходилось.
— Жаль, А может, слышали, о чем писал там такой острый ум, как Михайловский?
— Краем уха.
— Краем уха слышать недостаточно. На этом основании позвольте вам напомнить хотя бы один факт. Вот Карл Маркс, столь преувеличенно придававший какую-то роль классу рабочих, основал, как известно, рабочее международное общество, Интернационал. Дальше. По представлению Маркса, этот рабочий Интернационал должен был помочь народам найти общий язык через головы правительств. И что же? Лет двадцать с лишним тому назад грянула война между французами и немцами. Казалось бы, есть удобная возможность применить марксистские принципы и потушить пожар. Что же случилось на деле? Вопреки заверениям Интернационала о братстве, о рабочей солидарности, французские и немецкие рабочие резали и кололи друг друга на полях сражений. Не доказывает ли этот факт той истины, что так называемая солидарность марксистских рабочих бессильна перед демоном национального самолюбия, национальной ненависти?!
Бабушкин встрепенулся:
— Нет уж, извините. Если я слышал только краем уха о писаниях Михайловского, то зато читал реферат одного приезжего марксиста, как раз написанный по поводу статей «Русского богатства».
— Вот как! Ну и что же?
— Насколько мне память не изменяет, там была такая мысль: национальная ненависть порождена корыстными интересами помещиков, купцов и фабрикантов. Уместно ли поэтому обвинять французских и немецких рабочих в желании международных столкновений? Не проще ли допустить совершенно здравую мысль о том, что войны затеваются классом угнетателей в каждой отдельной стране вопреки воле народов?!
Лойкин замахал руками:
— Дебри, дебри. Хватит. Боюсь, что такой спор уведет нас далеко в сторону.
Он повернулся спиной к Бабушкину, давая этим понять, что более не намерен вступать с ним в спор, и продолжал:
— Итак, поскольку социализм — эта прекрасная мечта всего человечества — осуществится не ранее… не будем загадывать, через сколько времени — во всяком случае, далеко и далеко не скоро, — поставим себе следующий вопрос: что мы будем делать в ожидании будущего царства свободы?
— Не сидеть же у моря и ждать погоды, — засмеялся кто-то из рабочих.
