И этот предвесенний запев отозвался в Алешиной душе. С неудержимой силой его вновь потянуло к любимой. Шел и думал: она, конечно, будет не одна, а с косеньким Сережей. Вероятно, оба они заторопятся на концерт. Но он, Алеша, не засидится, он только спросит о здоровье и уйдет. Зато так, быть может, восстановится мир, пусть холодный, но все же мир…
Таня была одна-одинешенька. Увидев Алексея, обрадовалась. Без слов они кинулись друг другу в объятия и замерли, взволнованные и счастливые. Таня рассказала, что все эти дни она хворала, ни на какие концерты не ходила, а Сережа Лузалков навещать ее не осмеливался. Алексей почувствовал себя виноватым, несправедливым, хотя Таня нисколько не винила его. Она обезоружила его своей кротостью и даже нашла для него оправдание.
— Я ведь знаю: ты приходил, когда у меня была высокая температура. Но мама не пустила тебя, чтобы ты тоже не мог подхватить инфлуэнцу. Маме я всегда говорила, какой ты добрый. Впрочем, ее это не удивляет. Она о тебе самого лучшего мнения.
Краска смущения покрыла его щеки. Целуя Танины пальцы, исколотые иголками и булавками, он не смел поднять на нее глаза и только бормотал:
— Тебе все это приснилось, Танюша. Я совсем к тебе не приходил, у меня было очень плохое настроение.
— Нет, нет, пожалуйста, не оправдывайся. Мама уже обо всем мне рассказала. Ведь она так любит тебя. Знаешь, она даже как-то сказала, что ты ей чем-то напоминаешь нашего Варфоломея.
— Мне следует поклониться в ноги твоей маме. Золотое у нее сердце.
Примирение с Таней прибавило ему сил и бодрости. Смутные надежды на лучшее будущее вновь окрылили его.
Шагая на завод, Алеша часто приостанавливался и со смутным волнением глядел на взбухший ноздреватый лед Невы, продырявленный синими полыньями и местами залитый озерами мутной воды. А однажды в солнечное, по-настоящему теплое весеннее утро, возвращаясь с ночной смены, он застал возле своего дома бывшего товарища по кружку, Савелия. — Здорово, Бахчанов! А я жду тебя.
— Какая новость?
— Зайдем в дом — узнаешь.
Вошли в комнату, и Савелий с таинственной предосторожностью прикрыл дверь.
— Привет тебе от "Союза борьбы", — и, посмеиваясь, он выложил перед изумленным Алексеем пачку беленьких и синеньких листовок. — Я действую по поручению нашей учительницы Надежды Константиновны. Просит все это распространить и у вас в цехах.
— Стало быть, есть порох в пороховницах?
— А ты как думал? Тут, брат, получается по пословице: одно зернышко — целую горсть дает.
Бахчанов пробегал глазами текст и улыбался.
— Эх, бить меня надо, Савелушка! Я-то ведь уж думал, что у нас совсем швах!..
Потом учительница сообщила ему о предстоящей встрече у него на квартире с одним социал-демократом.
— Ваш будущий лектор, — пояснила она.
Этим лектором, к удовольствию Алеши, оказался Глеб Промыслов, с которым он уже имел случай познакомиться.
В назначенный день в комнате Бахчанова собралось человек десять рабочих. На столе, "для декорации", стояла дюжина пустых пивных бутылок. Промыслов явился на занятие с гитарой. С полчаса, для отвода глаз соседей, гости перекидывались в карты, а сам руководитель беззаботно "трынкал" на гитаре, распевая:
Когда все собрались, "приятельская вечеринка" была прервана. Новый лектор отложил в сторону гитару и, подсев к столу, начал беседу о законах развития природы, общества и мышления.
Личность и биография Промыслова заинтересовали кружковцев.
Бывший студент, изгнанный из университета за войну с монархически настроенной профессурой, за свой свободолюбивый крав и острый язык, Глеб Промыслов не вернулся под крылышко отца, а пошел, как он выразился, в "рабочий народ".
— Я в достаточной мере понял марксистские труды Плеханова, — рассказывал он о себе, — чтобы оставить навсегда свои увлечения народниками и их барскими идейками.
Отец Глеба Промыслова отнесся презрительно к решению сына поступить на завод помощником кочегара.
— Хлебнув горюшка, ты вернешься ко мне, как блудный сын, — угрожал он. — А не вернешься — лишу тебя наследства.
— Черт с ними, с капиталами его! — добродушно смеялся Промыслов. — Проживу!
Ютился он в крохотной комнатенке. Постелью ему служили книги и журналы. Нельзя было понять, чем питается этот веселый "бородатый студент", как прозвали его между собою кружковцы. У него была блестящая память. Он наизусть читал целые страницы из Пушкина и Некрасова, прекрасно пел под гитару забавные студенческие серенады-пародии на власть имущих. Его уже не раз таскали в участок, где пристав любезно обещал его ознакомить с "местами весьма отдаленными".
— Места эти, кажется, узрею в самое ближайшее время, — рассказывал Промыслов, — поскольку уже состою под негласным надзором, и если меня не высылают, то знаю, где собака зарыта. За регулярные взятки от чадолюбивого моего папаши полицейские церберы вынуждены мириться с моим столичным существованием. Вопрос только — надолго ли хватит у папаши средств удерживать меня на гранитных берегах красавицы Невы?
