Потом Бахчанов узнал, что обыски были произведены в некоторых рабочих семьях и на Выборгской стороне. Искали тоже какой-то текст на папиросной бумаге. Вполне возможно, что девушка знала об этом и из предосторожности решила повременить с явной к кондуктору.
Для Бахчанова сразу стало ясно, что в Россию продолжает идти разными путями нелегальная литература. Причем на этот раз шло нечто новое, сильное, что особенно встревожило полицию. Но что же именно?
Он бросился к членам комитета. Те только пожимали плечами. Нет, им ничего не известно.
Между тем упали сердитые морозы, зазвенела на мостовых масленая неделя, ярко заблестело солнце на ледяных сосульках. Того и гляди они начнут таять.
Однажды, провожая знакомых девушек на свадьбу какой-то Марины, он нежданно попал в положение, которое счел не только неудобным, но и крайне нежелательным, даже опасным для себя.
Они подошли к дому в самый разгар веселья. Из раскрытых дверей неслись громкие голоса подвыпивших людей.
Бахчанов хотел распрощаться со своими спутницами и уйти, но они, смеясь и шутя, не отпускали его.
Вдруг он почувствовал себя охваченным сзади чьими-то сильными руками. Обернувшись, он узнал Антипа Бегункова, бывшего своего "старшого", с которым не виделся уже несколько лет.
— Лешка! Милой! Ты как сюда попал? — спрашивал Антип, с пьяной радостью обнимая Бахчанова и прикладываясь к его щекам своими закрученными в колечки усами. — Вот что значит друг. Сто лет не видались, а как узнал, что женюсь, — мигом примчался проздравить.
Он чмокнул Бахчанова мокрыми толстыми губами, старался прижать его к своей накрахмаленной, залитой портером манишке и собрал вокруг былого приятеля группу подвыпивших гостей. Те шумно стали его поздравлять неведомо с чем, и кто-то из них предложил даже качнуть Бахчанова. Но Антип потащил его в дом, чтобы показать невесту, тестя, тещу, посаженого отца и заодно "напоить милого дружка вдрызг".
Тестем Антипа оказался человек, которому Бахчанов еще менее желал бы попадаться на глаза. Это был мастер Агапушков. Он выдавал замуж за Антипа свою старшую дочь, сухую прямоволосую девицу с узкими хитрыми глазами.
— Марина Васильевна… Супруженька… Агат ценный! — говорил Антип в восторге. Невеста смотрела на него насмешливо и выставляла, точно напоказ, свои полуобнаженные руки, украшенные золотыми кольцами и браслетами.
Против всякого ожидания, хмельной Агапушков так был поглощен весельем, что мало обратил внимания на Бахчанова. Он только крикнул ему:
— Бросил свои забастовки? И хорошо сделал. Пей! У меня все сегодня есть, что твоей душеньке угодно. Во как!
И, опрокинув рюмку водки, запел фальшивым тенорком:
Антип не отходил от Бахчанова. Тяжело опираясь на его руку, он бормотал ему в самое ухо:
— Ты вот тогда сбежал, а я остался, зашибал копейку за копейкой. На ноги встал. И скажу тебе, Лешка, на свое счастье остался. Василь Парфеныч мне как отец родной. Разряд дал, в люди продвигал, с дочкой познакомил. Потом в школу воскресную направил. Сбрось, говорит, свою серость да сиволапость. Только пуще огня — политики избегай. Не послушаешься — сживу со света. Во как! А опосля, как перешел он на казенный Обуховский, и за меня словечко умолвил. Был я спервоначалу в "хожалых", больше все на обысках, а потом начальство усмотрело мое рвение и в табельщики перевело. Теперь мы вдвоем с Василь Парфенычем — сила!
— Горько! — крикнул, перебивая его, Агапушков.
— Горько! — как эхо, повторил Антип, точно не он был жених.
— Горько, горько! — выкрикивали какие-то черные старухи в белых платках, только что судачившие по адресу молчаливой и надменной невесты.
Та недовольно тряхнула своими золотыми сережками, строго посмотрела на жениха и, чуть отодвинувшись от него, холодно подставила ему свою щеку.
Бахчанов обратил внимание на кроткоглазого с жидкой бороденкой гостя в застиранной зеленой рубахе. Человека этого Антип и все остальные называли Кузьмой. Он здесь был не столько гость, сколько какое-то услужающее лицо.
— Кузьма, откупорь… Кузьма, принеси… Кузьма, запевай! — только и слышались окрики старого мастера.
И Кузьма откупоривал бутылку с пивом или бежал куда-то на кухню и приносил блюдо с нарезанным поросенком. А то под звуки камаринского усердно выкидывал ногами кренделя, вызывая всеобщий смех. Пил он мало, потому что ему забывали доливать, оттого и был он трезвее других.
Усевшись на минутку рядом с Бахчановым, он спросил его:
— А вы… не знаю, как вас величать… кем же приходитесь Антипу Никифоровичу?
— Мы не родственники, — уклончиво отвечал Бахчанов и полюбопытствовал: — А вы?
— Тоже никем не прихожусь. Жил, голодал, в безработных стаж наживал, пока Василь Парфеныч столяром к себе не пристроил…
— А как вас зовут?
— Кузьмой.
— Это я слышал, а по отчеству как?
— По отчеству Павлычем.
Бахчанов хотел что-то сказать, но тут раздался повелительный голос Агапушкова:
— Кузька! Зови гармониста. Хор сварганим.
