Надо внутренне собраться и войти в подземку стройной походкой.
Оказывается, не всегда так просто выдать себя за трезвого. Хотя и пил не столько сам, сколько наливал Выдре, всё равно малость колбасит.
«Так, внимание! Мобилизоваться! Волю в кулак!» – дал Фёдор себе установку, переведя движения тела в режим «ручного управления». Никаких рефлексов! Каждая секунда – под контролем! Каждое движение – осознанно! Дашь слабину – дежурная в будке при турникетах нажмёт кнопочку, и в лучшем случае двое из «Комнаты милиции», что по соседству, вежливо попросят тебя вон. А в худшем – и в «обезьяннике» оказаться не долго.
Давно уж за полночь, и если выставят на поверхность – как добираться домой? Прям по-Высоцкому: «…автобусы не ходют, метро закрыто, в такси не содют».
Контроль пройден успешно, и Федя в вагоне.
Чуть поодаль – компашка забияк, человек пять-шесть. Подвыпившие отморозки орали матом этажа в три, цеплялись к пассажирам. Отпора не следовало. Никто пикнуть не смел против шпаны, наглеющей до тех пор, пока им это позволяет безразличие окружающих. Все сторонились необузданных юнцов, особенно девушки, едущие в одиночестве.
Внешне равнодушно Федя разглядывал вагонную рекламу, вспоминая слова армейского приятеля – «лучший поединок тот, которого ты сумел избежать». Поняв, что невмешательство равносильно подлости, он про себя отметил: «этот бой на звание лучшего не потянет».
Федя начал потихоньку приближаться к месту событий. Да и кулаки чесались: хорошо затуманенные алкоголем мозги требовали выплеска энергии. Но бить первым – не в его правилах. Вот если бы кто-то из них зацепил Федю, так бы и разговор завязался, а там и до драки недалеко. Тогда и можно себя проявить, убив двух зайцев: и отморозков на место поставить, и… пар выпустить (вот напасть-то!).
Пацаны обратили внимание на молодую пару, сидевшую по центру шестиместного ряда. Скорее всего, супруги: перед ними детская коляска. Взявшись одной рукой за её поручень, молодая женщина укачивала капризное дитя.
«А ничего мамка» – решил про себя Федя, украдкой разглядывая симпатичную особу, так мило баюкающую младенца.
На память пришла давняя подруга, однокурсница Тома: «Интересно, она в самом деле пошла на аборт? Или таки родила?» Но сейчас не до Томы.
Шум от движения поезда и лязг тормозов перед каждой станцией малыша не успокаивали. А тут ещё эти недоноски давай заигрывать с мамашей. И так, и этак, сальности всякие, подковырки – женщина делала вид, что ничего не замечает. Муженёк её – тоже ни слова, тупо сидя пеньком, напрягся да покраснел от страха перед возможными «звездюлями».
Мамаша молча сносила насмешки, домогательства, пока ещё словесные. Когда же один из обормотов протянул руку к её плечу, она отстранилась, умоляя:
– Не надо, пожалуйста, – сказала робким голосом, дрожащими губами, бросая взгляды на супруга. Её милые голубые глазки затуманились от набежавших слёз. Муж по-прежнему не вмешивался, трусливо пряча взгляд.
– Чё ты косишься? – наглец таки ухватил её за плечо, сорвав пальцем бусы. Камешки посыпались ей на лоно и скатились на пол.
– Ты думаешь, – продолжал он, – твой за тебя заступится? Гляди, как он уделался от страху. Будто г…на съел. Эй, ты! – обратился хам к отцу семейства, освободив плечо женщины и делая ложный замах кулаком. Мужик в испуге отпрянул.
– Ага, ссышь, когда страшно? Вот тебе саечка за испуг, – кончиками пальцев одной руки негодяй поддел его за подбородок, другой рукой снова попытался ухватить мамашку, только на сей раз не за плечо, а пониже. Она молча оттолкнула руку наглеца, видимо, решив, будь что будет, но не позволит себя лапать.
После саечки муж совсем сник и готов был не то что провалиться (и так ведь под землёй, метро, всё-таки), а раствориться, чтобы навечно соскрести с памяти эту позорную сцену.
Пассажиры по-прежнему делали вид, что ничего не происходит и ничто их не касается. На их лицах читалось желание поскорей доехать каждому до своей станции.
Поняв, что точка невозврата пройдена, Бакланов расслабился и снова внутренне собрался, как учил его армейский приятель. «Пора начинать, – подумал он, – пока словами, а там видно будет».
И тут один из ублюдков, – мордоворотище, не дай бог, – задел Фёдора плечом. Случайно или намеренно, то уж не ведомо. Да и какая разница?
Для начала Бакланов извинился. Его «пардон» оценили по-своему:
– Шо-о?! Сам ты пердун!
Давно поняв, что публика не из утончённых, Федя вызывающим тоном повторил по-русски:
– Извините! Так понятней?
– Э, да ты ещё выступать тут будешь? Я тебя щас так извиню! – ему в лицо взмыл кулак.
Фёдор уклонился, и кулак разрезал воздух, после чего встречный апперкот повалил агрессора на пол.
«Спасибо, Лёха!» – мысленно поблагодарил он сослуживца, рядового Фомина, за уроки рукопашного боя.
Следующий отморозок атаковал Фёдора со словами…
– Я не понял! Ты чё, чувак?!
…но после прямого встречного свалился на пол.
