– Хотел бы я видеть эту перепуганную харю! – злорадно просипел Фёдор, только сейчас заметив, что проговаривает мысли вслух. Да ладно, наедине с собой – можно.
Внутри что-то скребануло. Фёдор передёрнулся. Опять из другой комнаты слышен шорох. Снова тишина.
– Да что за чёрт! – ругнулся он. А встать, посмотреть – сил нет.
– Ну не проверять же собственные галлюцинации! Они ведь в голове, а не в реале.
– Только… в голове ли? Может, и в самом деле кто залез в квартиру?
– Да нет, откуда? Третий этаж! Кто сюда влезет… А всё равно, что-то не то. И на душе противно…
Диалог со вторым «я» обострялся.
К ощущению праведности возмездия настойчиво примешивался привкус не то досады, не то моральной неловкости.
Федя почувствовал неуверенность – а правильно ли он поступил. Обида, нанесённая много лет назад, показалась ему не настолько страшной, чтобы за неё мстить, да ещё таким способом.
– Ну что он такого сказал? Назвал Федю Бакланова пижоном? Так это все и без него знали.
– Он ещё перед всеми раскрыл твой внутренний мир.
– Да навыдумывал он!
– Ой ли навыдумывал? Чего б ты так переживал тогда?
– А то, что молнию на штанах расстегнул, это, по-твоему, ничего? Нормально, да? – диалог между «Федями» переходил на повышенные тона.
– Ну вдумайся только! Дело ведь было так давно! И ты до сих пор этим живёшь?! – добрый Федя всё пытался увещевать Федю злого.
– Вот! – он даже привстал на диване, безумно глядя в пустоту и тыча в неё пальцем. – ВОТ! Именно! Это твой единственный аргумент! «Давно было», говоришь? А я помню всё, как сейчас! Его поступок не имеет срока давности!
– Сегодня ты это уже говорил. Ты повторяешься.
– Я не тебе говорил, а Жердинскому!
Оба «я» задумались. Снова послышался шорох, всё ближе и ближе, но Феди только махнули рукой.
– А и то! Его же за язык не тянули! – продолжился диалог. – Чего он полез со своими дурацкими выводами?
– Не такие уж они дурацкие, эти выводы, – первому «я» возражало второе, или наоборот. – Он много чего сказал точно.
– Говорят, – продолжал Федя размышления вслух, – в каждом из нас есть и бог, и дьявол. Они всё время воюют за души человеческие. И берут верх – то один, то другой. А если так, то сегодня в битве за мою душу дьявол одержал убедительную победу.
– А может, их и нет? – продолжала крутиться мыслемешалка. – Ни бога, ни дьявола? Может, это отмазка? Мол, если дела в порядке, значит, бог помогает. А если плохо, значит, так угодно всевышнему. А когда грешишь, это что же, дьявол искушает? Вздор какой-то.
– Я хозяин своей жизни! Я и только я решаю, что для меня хорошо, а что плохо!
Тут Федю будто встряхнуло. Чувство раздвоенности исчезло. Он снова чертыхнулся:
– Тьфу ты! Совсем уж мозгами тронулся!
В комнате стало совсем тихо, до жуткого звона в ушах. Даже звуки ночного города куда-то запропастились. Будто попал в ватный мешок.
Вспомнился армейский случай нападения «дедовского кодла» (деды – старослужащие) на его приятеля по кличке Волк. Тогда для последнего дело кончилось благополучно. Он обезоружил и разбросал банду, хотя кое-кто сумел улизнуть. Оружие осталось на «поле боя».
Лёжа на диване, Федя мысленно прокрутил другой сценарий. Ему представилось, как громила – сержант Муратов – с размаху бьёт Волка монтировкой по спине. Тот застыл с глазами полными ужаса, открытый рот обиженно скривился, будто у маленького ребёнка, готового расплакаться из-за отнятой игрушки.
Без сознания подкошенный Волк упал на асфальт.
Из жалости к армейскому приятелю Федя «отмотал фильм» назад. Не понимая, зачем, в сцену драки он ввёл… себя. Других изменений не произошло. Теперь уже нападению подвергся рядовой Бакланов. Памятуя, как учил Волк, Федя не подпускал соперников на близкое расстояние, не доводил до «борьбы», много двигался, но монтировки тоже не избежал.
Потоки воображения перенесли его на больничную койку.
Тело, кроме лица и рук, не чувствуется. Голову едва можно поднять: устают мышцы шеи. Кто-то выносит из-под него утку. Врач показывает на какую-то женщину, говоря, что она будет ухаживать за больным, как мать родная.
– Но кто это? – вопрос будто застрял в гортани. Федя почувствовал себя телевизором с выключенным звуком.
Женщина поворачивается к нему лицом…
– Да это же Выдра! – мысленно удивляется Фёдор. Ольга улыбается ему, подмигивая.
– Что она говорит?… Кажется, «Ничего, Теодорчик, прорвёмся».
Хм, «Теодорчик». Так его звала только мама и только дома. Никто больше не знал его «домашнего» имени. Звучало оно почти как «Федюньчик», только с заграничным колоритом.
Медсестра ставит ему капельницу. Уходит. Врач интересуется, как себя чувствует больной. Федя вяло:
– Средненько.
Говорить очень тяжело, давит в грудном отсеке позвоночника. Нянечка сообщает, что пришёл Федин лучший друг. Ольга, врач и няня уходят. В палате появляется… Дима Жердинский. Вот это сюрприз! С каких это пор наглый блондин с ямочкой на подбородке стал Феде лучшим другом?
– Ну, здравствуй-здравствуй, Теодорчик, – говорит Дима вполголоса с недоброй ухмылкой.
