При отправке концепции в печать Маслаченко и Шаповал понимали, что от этого разговора им не уйти. Но сейчас, когда и в самом деле пришло время отвечать, на их лицах читается: «Я украл в магазине булку, и меня поймали».
– То есть надо было кого-то взять и вычеркнуть? – Фёдор беспощадно дожимает тему. – Пожертвовать кем-то? Но почему именно мной?
– Ну, тут…понимаешь… – неуклюже начинает Маслаченко. Уверенности в его голосе не больше, чем у школьника, вызванного к доске с невыученным уроком.
– Понимаю, можете не продолжать, – Бакланов поворачивается к выходу.
– Федя! – едва не в один голос выкрикивают Маслаченко и Шаповал.
– Да шо Федя?! «Федя», – останавливаясь, он передразнивает начальство, – какой я вам Федя? Пацана, понимаешь, нашли!
– Ты успокойся, Фёдор Михайлович почти Достоевский! Ты пойми… – Маслаченко хочет перевести разговор в шутку, но Бакланов перебивает:
– Хватит ёрничать! Я Бакланов, а не Достоевский! И если обращаетесь по имени-отчеству, то, будьте добры, на «вы». А то прям как колхозники: «Иван Иваныч, иды волам хвосты крутыть!»
– Ладно, ты давай не кривляйся тут, – Шаповал пытается приструнить дерзкого подчинённого, но того безудержно несёт:
– Вот что я вам скажу. Вы все доктора и кандидаты, а у меня защита на носу. И лишняя публикация абсолютно… не лишняя, – от волнения он не может подобрать другое слово, – у меня и так печатных работ – с гулькин хрен, еле впритык! А вы у меня украли публикацию!
– Да ты полегче, Фёдор! – повышает тон заведующий, начиная краснеть в лице.
Такие выходки допускать нельзя, иначе этот пижон скоро будет их по матушке посылать.
– Ты давай полегче! – вторит ему зам. – И вообще, веди себя, как полагается!
– Что ты себе… как ты себя… что ты себе позволяешь?! – окончательно теряется Шаповал, привыкший к подобострастию и ни от кого из подчинённых не ждущий такой прыти. Даже от Бакланова, который никому в зубы не смотрит.
– Вы – воры! Неужели вам это не понятно? Вам сидеть в тюрьме, а не отделом руководить! – Бакланов разворачивается к выходу, оставляя после себя немую сцену. Дверью, конечно же, хлопает. Посыпались куски штукатурки, жалобно квакнули ни в чём не повинные дверные петли.
Сидя за рабочим столом, титаническим усилием воли Фёдор держит себя в руках, не давая взорваться праведному гневу. Ну не выливать же досаду на остальных. Они вроде тут ни при чём.
Может, маловато силы воли, а может, злости накопилось по самое некуда, но у Фёдора происходит надлом. Пальцы невольно сжимаются, и брошюра, теряя первозданный вид, превращается в бумажный комок.
– Тьфу ты, чёрт! – хрипло исторгает Фёдор, и комок летит в ближайшую корзину для мусора. Все, будто по команде, резко поворачиваются в его сторону. Свирепый вид Бакланова лишает смелости не только язвительную Зиновчук, но даже быдловатого Романченко.
Никто не понимает причины этой внезапной вспышки ярости. Да и могут ли понять? Не станет же Фёдор объяснять им, как руководство «кинуло» его с концепцией. Все они в списке авторов, и им совершенно до лампочки, есть ли там Бакланов.
По коридору плавно дефилирует Лена Овчаренко. В руках синяя папка с жёлтыми тесёмками. Её счастливая улыбка гальванически преображает хмурое лицо Фёдора, и он напрочь забывает о скандале в кабинете шефа.
«Вот она, единственная, кто меня понимает», – думает Бакланов.
– Хэй, Элэна! – приветствует её на датский манер. – Ну что, вместе в страну сказок?
Голос – воплощение неподдельного восторга. Возможно, впервые в жизни Федя Бакланов искренне чему-то радуется.
– А то! – не меньше торжествует Лена.
– Давай я буду Каем, а ты Гердой, хорошо?
– Ну да, щас, а потом ищи тебя у Снежной Королевы! – Лена с видимым удовольствием поддерживает шутливый тон. – И знаешь, я такая ревнивая, что все сосульки у неё на голове пообламываю. Нет уж, давай я лучше буду Танцовщицей, а ты Оловянным Солдатиком.
– Одноногим, что ли? Он же такой беспомощн… – Федя не может закончить фразу. Тень пробегает по его лицу от воспоминания о беспомощном Жердинском, хотя со дня возмездия минуло почти полгода. Внезапный перепад настроения не ускользает от внимания Лены.
– Ты чего, Федь? – тревожится она.
– Н-нет, нет, ничего, – берёт он себя в руки, продолжая тему сказок, – а тебе роль балерины подошла бы (осматривает её с ног до головы). Да и прикид у тебя классный.
Ему надо перейти именно на «прикид», а главное – на жёлтый пуловер.
– Как это у классика: Не знаю, как там белый и зелёный… – Фёдор не успевает закончить…
– Но жёлтый цвет как раза тебе к лицу, – подхватывает Лена. – Федька, ты повторяешься. Ты мне это уже говорил. Вчера.
Бакланов краснеет, вновь, как и в разговоре с Валей Зиновчук, желая перекрутить плёнку времени обратно и стереть этот эпизод из памяти.
– Да и не только мне. У нас же не одна любительница носить жёлтое. Особенно эта, – тычет ему в нос какую-то бумажку, прибавляя с укоризной: – Эх, ты!
Не понимая, о чём речь, Федя машинально берёт листик, а там…
